Голос отца начал вырываться с прерывистым хрипом:

– К большому сожалению, ты оказался прав – это наша война. Мы начинаем понимать многие истины только тогда, когда беда коснется нас… Наверное, в этой войне мы проиграем… но я от тебя требую, сын, – накажи их! Накажи всех тех, кто виноват в нашем горе. И пожалуйста, останься живым, сохрани наш род!.. Выживать я научил тебя лучше, чем умел сам… И помни: Россия не виновата, и рано или поздно Муравьевы должны еще послужить ей! Обещай мне…

Голос отца все слабел. Михаил, боясь, что тот может не успеть услышать его, заговорил:

– Отец, я обещаю, я клянусь. Ты же меня знаешь как никто. Я всегда был, с детства, с тобой в одной упряжке… Я их накажу всех и выживу! – как заклинание, произнес Михаил последние фразы, вкладывая всю свою веру и желание в эти слова, усиленные любовью и ненавистью.

Он с удивлением почувствовал какую-то мощную энергетическую поддержку, которую никогда прежде не испытывал, проводя различные медитации, ту, о которой в детстве ему рассказывал китайский монах, утверждая, что только очень сильное и мощное чувство, помноженное на желание и целеустремленность, может протянуть нить обратной связи от Великого Космоса к Человеку.

Даже умирающий отец почувствовал это, произнеся:

– Я знаю, я верю, я умираю спокойным, про…

Не договорив последнего слова «прощай», попытавшись приподняться с подушки, он резко откинулся на нее и, вздрогнув всем телом, затих навсегда…

Кровавый, тяжелый сгусток горя, застывший в груди Михаила, казалось, создал в душе ощущение невыносимой тяжести. И хотя разум требовал выйти из этого состояния, как неестественного для человека, Михаил понимал, что это никогда не пройдет окончательно… Он вспоминал слова Тиля Уленшпигеля: «Пепел Клааса стучит в мое сердце», – которые поразили его еще в детстве, когда он читал Шарля де Костера.

Через день вернулись Блюм и Лопатин. Труп старшего Лопатина они не обнаружили, но в харьковской центральной газете были напечатаны списки контрреволюционеров, казненных за осуществление «белого террора». В этих списках упоминалась и фамилия отца Евгения.

Привезли друзья и еще одну новость: начальник харьковской Чека был известной политической фигурой. Слухи о людях такого ранга распространяются очень быстро. Оказывается, после недавних событий Свиридова сместили с занимаемого поста и отозвали в Москву. Ребята перепроверили эти слухи – они соответствуют действительности. Михаил же, недавно похоронивший отца, мать и сестру в склепе князей Лебедевых и справляющий вместе с друзьями тризну по погибшим, услышав от них эту новость, отставил стакан в сторону и произнес, будто бы вторя своим мыслям:

– Ну что ж, в одном месте врагов уничтожать легче – меньше времени на поиски.

Обращаясь к своим друзьям, он продолжил:

– Я собираюсь отдать долг своим мертвым. Люди, которые подняли руку на мою семью, будут покараны. И покараны будут жестоко все, кто прямо или косвенно участвовал в этом преступлении…

Заметив, что Женя пытается что-то сказать, Михаил протестующе поднял руку и продолжил:

– Погоди, сначала я выскажусь, а затем ты продолжишь… Так вот. Это первое. А второе, – я не намерен быть посторонним наблюдателем при развале моей Родины и буду бороться с этой большевистской заразой, если понадобится – всю свою жизнь!..

После сказанного, поминая отца, он выпил водку, закинул в рот тушенку и начал сосредоточенно пережевывать ее, сумрачно поглядывая на друзей.

Евгений, сочувственно коснувшись своей огромной, жилистой, со вздутыми венами лапой руки Михаила, дружески прижал ее к столу и горячо заговорил:

– Миша, у меня, как ты знаешь, свой счет к этим выродкам, к тому же: враги друзей – мои враги.