— Я обращал на это внимание генерала, но он сказал, что, насколько ему известно, злоумышленники откроют любые замки, ибо это их профессия. Кроме того, в павильон, далеко отстоящий от дома, ночью можно проникнуть, тихо выдавив стекло. Поэтому нет необходимости звать слесаря и менять замок. Я не нашелся, что на это ответить, потому что мне показалось, что мой господин прав.

— Может быть, — буркнул Паркер, — но он был несколько легкомысленным, если это вас не обидит. Оставлял заряженный револьвер в доступном месте!

— Но он погиб, находясь здесь, а оружие утром было в ящике. Когда мы пришли туда утром, я видел его собственными глазами.

— А не видели, входил ли кто-либо утром в павильон?

Чанда ответил не сразу. Он посмотрел на Алекса. В его взгляде было что-то, что Алекс не смог понять, но почувствовал: все, что Чанда сейчас скажет, должно иметь какое-то дополнительное значение. Какое?

— Начиная с половины десятого я находился на крыше, — спокойно сказал Чанда, — и спустился вниз только тогда, когда увидел, что вся группа возвращается без генерала. Различить что-либо было трудно, потому что стало почти темно и по стеклу хлестал ливень. Но я оставался на посту, так как в море была лодка… полицейская, как оказалось. Но я этого не знал, а время подошло к назначенному Пламкеттом часу. Я все время следил за морем, павильон постоянно был в поле моего зрения. В одиннадцать туда вошла Мерил Перри, минуту оставалась внутри и вышла, но не вернулась домой. Ее приход в павильон меня не удивил, так как я знал, что она должна отдать генералу фотографию Йети. Более того, я знал, что генерал просил ее прийти именно в это время, стремясь создать у окружающих впечатление человека, занятого своими делами и не ожидающего никакого сюрприза.

— И больше никого не заметили?

— И больше никого я не заметил, — повторил старый бирманец. Он встал, подошел к маленькому алтарю и ножничками из блестящей бронзы срезал обгоревший фитиль свечи. Минуту смотрел на пламя, и убедившись, что свеча горит ровно, вернулся к стоявшим у окна мужчинам. Начинало смеркаться.

— Конечно, кто-то мог проскользнуть, — с сомнением сказал он, — теоретически это возможно… Я смотрел в бинокль на море, и когда поднимал его, чтобы оглядеть горизонт, павильон полностью исчезал из поля моего зрения.

— Вы наблюдали и за частью парка?

— Да, конечно.

— Не попадался ли вам на глаза инженер Коули?

— Нет. Он одет в очень броскую рубашку, поэтому я заметил бы его даже среди деревьев.

— Коули сменил рубашку между половиной девятого и десятью, — уточнил Алекс.

— Сменил? На какую?

— Этого мы не знаем. А не заметили вы кого-нибудь незнакомого, идущего к павильону?

— Мне трудно сказать… Почти с первыми каплями дождя в ту сторону быстро прошел профессор Снайдер. Потом дочь была рядом с теннисным кортом. Но кроны деревьев и кусты там такие густые, что сверху хорошо видно только клумбу, аллеи, выходящие к ней, окна и дверь павильона вдали. А скальный перешеек и балюстрада просматриваются только на малом участке, там, где есть просвет между деревьями… Коули? — переспросил он, помолчав минуту. — Я живу здесь почти четверть века, но никогда полностью не пойму душу белого человека. Коули не похож на того, кто мог бы это сделать. Но, наверное, я ошибаюсь…

— Такой вывод напрашивается, исходя из того, что нам пока удалось узнать. Благодарю вас, мистер Чанда. Постараемся вас не беспокоить без особой необходимости.

— Спасибо, господин комиссар.