— Между нами давно было договорено, что если мой господин умрет раньше меня, я поеду в Моулмейн, чтобы закончить жизнь так, как хочет ее закончить каждый человек: на земле своих отцов, чтобы мой прах смешался с из прахом. Но я буду ждать, пока вы не узнаете.

— Пока что я не узнаю?

— Того, что произошло сегодня в павильоне. Я-то знаю, что он не лишил себя жизни, хотя не смог бы доказать это вашей полиции, которая признает только доказательства, исходящие от мира фактов и предметов, а не от мира духа, являющегося единственным настоящим миром, благодаря которому факты и предметы вообще становятся для нас фактами и предметами. На моей родине, мистер Алекс, мужчины не рвут волосы на голове и не плачут, когда страдают. Но я любил своего господина так, будто он был моим отцом и братом. Я прожил рядом с ним всю жизнь. И верю, что если кто-то убил этого старого безоружного человека, такое деяние должно быть отомщено.

— Если он был убит… — Джо поднял голову и посмотрел на старого бирманца. Серые спокойные глаза того вдруг стали как бы светлее. — Человек, который сделал это, заплатит жизнью…

— В этой стране отменена смертная казнь, — заметил Чанда.

— Это правда, — кивнул головой Джо. — Я забыл…

Но в его голосе, видимо, звучало нечто такое, чего нетерпеливо ожидал старый бирманец, поскольку он наклонил голову, а затем отвесил Джо глубокий поклон.

— Я верю, что мой господин будет отомщен.

В ту самую секунду они услышали шум моторов, и две черные машины остановились перед въездом в Мандалай-хауз.

Глава 12

Где же деньги?

Стараясь не встретиться взглядом с Паркером, Джо поднял голову и посмотрел налево, где на краю высыхающего скального перешейка был павильон. Вновь было жарко, к голубому, уже безоблачному небу возвращался водяной пар, так недавно пролившийся на землю стремительным бешеным ливнем. Джо подумал о душе Сомервилля. Так, верно, представлял ее себе Чанда: маленькое белое облачко, стремящееся к далекому берегу, где среди склоненных над спокойной водой пальм стоит старая пагода. Моулмейн, «край, где солнце, и заливы, и колокола гремят».

Через открытую дверь павильона были видны люди, внимательно осматривающие его.

— Ты даже не спросил меня, как я тут оказался, — прервал затянувшееся молчание Паркер.

— Да. Не спросил, — Джо только теперь взглянул на него и попытался улыбнуться, но улыбка угасла раньше, чем успела родиться. — Я спрошу об этом. Но не сейчас, хорошо? Понимаю, что должна быть какая-то причина…

— Была! — Паркер повернулся спиной к гремящей пропасти, начинавшейся тут же, за балюстрадой. — Я приехал, потому что…

Он замолчал. Двое в белых халатах ступили на перешеек, держа в руках носилки, которые легко раскачивались. Было видно, что вес человека, которого несли санитары, был не так уж велик. Накрытое белой простыней тело казалось маленьким и хрупким, будто принадлежало ребенку. За носилками шел человек с перекинутым через плечо штативом, за ним — его помощник, несший два ящика. Потом появился дактилоскопист, тоже с помощником, два сыщика, причем в руках у каждого было по две папки, большие, коричневые, с надписью: «Ведомость. Дело №», замыкал шествие седовласый господин в черном котелке и непромокаемом плаще, несший в одной руке туго стянутый зонт, а в другой — маленький черный саквояж, очевидный признак его профессии.

— Как скоро мы можем рассчитывать на информацию от вас, господин доктор? — обратился к нему Паркер.

Полный достоинства господин в котелке задержал шаг и окинул комиссара высокомерным взглядом.