Я знал, что Чейд мог почувствовать, когда я задумываюсь. Я признался ему, надеясь немного его отвлечь.

Что ж. Говоря «старый друг», я не имел ввиду годы.

Только «друга». Кстати, о старых друзьях. Ты что-нибудь знаешь об одном из них? О Шуте?

Он сознательно резко изменил тему, чтобы поймать меня врасплох? Это сработало. И когда я опять скрылся за стеной, мой защитный порыв сказал ему, все, что я пытался утаить. Шут. Я многие годы ничего о нем не слышал.

Я обнаружил, что смотрю на последний подарок Шута, камень, где он вырезал нас троих: себя, меня и Ночного Волка. Я поднял руку к нему, а затем передумал. Я никогда больше не хотел видеть изменения, произошедшие с его улыбкой. Я не хотел помнить его таким. Мы долго путешествовали по жизни вместе, пережили тяготы и близость смерти. Больше, чем просто смерти, подумал я. Мой волк умер, мой друг ушел, не простившись, и с тех пор не давал о себе знать. Быть может, он решил, что я мертв. Я отказывался думать о его собственной смерти. Это невозможно. Он часто говорил мне, что намного старше, чем я думаю, и, предполагается, проживет дольше, чем я. Он ссылался на этот факт как на одну из причин его ухода. Он предупредил меня, что уезжает, когда мы расстались в последний раз. Он полагал, что должен освободить меня от связи и обязательств, чтобы я, наконец, занялся своей собственной жизнью. Но незавершенное расставание оставило рану, и за эти годы рана стала своего рода шрамом, ноющем при смене погоды. Где он сейчас? Почему он так и не послал никакой весточки? Если он верил, что я мертв, зачем он оставил подарок для меня? Если он верил, что я жив, почему не связался со мной?

Я отвел глаза от резного камня.

Я не видел его и не получал ничего с тех пор, как оставил его на Аслевджале. Это было… сколько, четырнадцать лет назад? Пятнадцать? Почему ты вдруг спросил?

Я так и думал. Ты же помнишь, как меня интересовали сказки о Белом Пророке, задолго до того, как Шут объявил себя таковым.

Помню. Впервые я услышал об это от тебя.

Я удерживал свое любопытство на коротком поводке, не задавая вопросов. Когда Чейд впервые начал показывать мне записи о Белом Пророке, я посчитал их еще одной странной религией из далеких мест. Эду и Эль я понимал достаточно хорошо. Эля, бога моря, беспощадного и требовательного, тревожить было не желательно. Эда, богиня сельскохозяйственных угодий и пастбищ, была по-матерински щедра. Но даже к этим богам Шести Герцогств Чейд научил меня проявлять почтение, как и к Са, двуличному и двуполому богу Джамелии. Поэтому его увлечение легендами о Белом Пророке озадачило меня. Свитки предсказывали, что в каждом поколении рождается бесцветный ребенок с даром предвидения и способностью влиять на ход мира манипуляциями большими и малыми случайностями. Чейд был заинтригован этой идеей и легендами о Белых пророках, которые предотвращали войны или свергали королей, создавая небольшие случайности, вызывавшие лавину перемен. Одна история повествовала о Белом Пророке, который тридцать лет жил у реки, просто чтобы предупредить одного путешественника в определенную ночь, что мост обрушится, если он попытается перейти по нему во время шторма. Путешественник, как оказалось, должен был стать отцом великого генерала, который сыграл важную роль для победы в битве какой-то далекой страны. Я полагал, что это все очаровательный бред, пока не встретил Шута.

Когда он объявил себя Белым Пророком, я воспринял это скептически, и тем более, когда он заявил, что я — его Изменяющий, который изменит ход истории. И все же, несомненно, мы это сделали. Если бы его не было в Баккипе в те дни, я давно был бы мертв. Не раз его действия сохраняли мне жизнь. В горах, когда я лежал в лихорадке и умирал в снегу, он принес меня в свою хижину и выхаживал, пока я полностью не поправился.