— Напыщенный болван, — сказал Пирс.

— Пирс, он рядовой обыватель и член местной торговой палаты. С ним нужно обращаться бережно. Я даже рад, что он пригласил меня к себе домой. Интересно будет взглянуть на него в домашней обстановке. О человеке многое можно сказать, увидев, какие книги стоят у него на полках и какой узор у него на ковре. Однако, строго между нами, мне уже начинает надоедать это Общество защиты исторических памятников Бамфорда. Многовато их для одного дня. Включая Гримсби, я за двадцать четыре часа успел опросить всех оставшихся в живых членов общества, а такого и врагу не пожелаешь!

Маркби раздраженно покачал головой.

— Знаете, что напоминает мне это дело? В молодости мы с друзьями ходили в паб, где было пианино. Мы положили на музыку стихотворение Лонгфелло Excelsior и сопровождали пение всякими жестами — иногда приличными, иногда не очень. Если помните, стихотворение начинается строчками: «Тропой альпийской в снег и мрак шел юноша, державший стяг». На его стяге, говорится дальше, был «странный девиз». Так вот, можно сказать, что на стяге, который несла Хоуп Маппл, тоже был странный девиз. И «альпийская тропа» тоже к месту, ведь Эрик родом из Швейцарии. Но все остальное теряется в тумане, как и цель героя стихотворения.

— А что случилось с тем парнем из стиха?

— Его вместе со стягом завалило лавиной. Повезло же ему! Мне предстоит сражаться со всеми членами Общества защиты исторических памятников! Кстати, как прошла беседа с горничной?

— Ее зовут Дидре. — Пирс закатил глаза. — Я бы не стал верить всему, что она рассказывала о Хоуп Маппл.

Он поведал Маркби о карточке, прикрепленной к коробке конфет.

— «С наилучшими пожеланиями, Чарлз»! — медленно повторил Маркби. — Значит, Хоуп была в союзе с Чарлзом Гримсби, а Зои — с Робином Хардингом. Эллен Брайант оставалась одна. Интересно, имеет ли это какое-то значение. Время покажет. Ну, спокойной ночи, идите домой!

Гримсби занимал половину приличного дома на две семьи; подоконники в гостиной украшали горшки с геранью, на полках в книжном шкафу теснились книги по истории края и тома Диккенса, на полочке стояли три фарфоровых гуся, а на полу лежал потертый ковер с завитушками. Вся мебель и обстановка словно сошли с картины, изображающей интерьер тридцатых годов двадцатого века. Маркби с удовольствием разглядывал древний радиоприемник Маркони в полированном корпусе, атласные диванные подушки с оборками и подголовники на креслах с вышитыми дамами в кринолинах.

Хозяин предложил Маркби стаканчик кипрского хереса; старший инспектор с благодарностью согласился и осторожно сел на диван, стараясь не помять атласные подушки и не сбить дам в кринолинах. Судя по всему, Гримсби сохранял обстановку, созданную, наверное, лет пятьдесят назад еще его родителями. Он ничего здесь не менял, ничего не выбрасывал и не покупал — кроме разве что нескольких книг.

— Решительно не понимаю, чем я могу вам помочь… м-м-м… старший инспектор, — заявил Гримсби, решив, что исполнил долг гостеприимства. Потом он посмотрел на Маркби в упор, как будто пытаясь убедить самого себя, что перед ним в самом деле старший инспектор полиции, который умеет вести себя в обществе, а не какой-нибудь самозванец.

— Я стремлюсь как можно больше узнать о миссис Брайант.

— Вряд ли я сумею много рассказать о ней, — надменно заявил Гримсби.

— Тогда расскажите о вашем обществе.