— Как ты думаешь, могли кто-то еще, кроме нас, заметить эту яхту? Может какой-нибудь рыбак? Или ловец устриц? Ведь она должна была пройти по всей реке, чтобы попасть в нашу бухту! Может она находилась там еще днем? В такое время года яхты редко выходят в море. Возможно, кто-то запомнил ее название.

— Оставь это лейтенанту Рейнольдсу.

Я возился с магнитофоном.

— Мне кажется, Джек, что он совсем не доверяет нам. Что ж… мы действительно довольно странная пара… Наверное, он принял нас за пьяниц.

— Успокойся, дорогая.

— Разреши мне взять «ягуар». Я хотела бы съездить в магазин. У нас кончились яйца. Обещаю тебе, милый, что буду очень осторожна.

— Ну, хорошо… — вздохнул я.

Один импресарио из Нью-Йорка очень заинтересовался моими работами. К февралю я обещал представить ему свое новое произведение «Метопи», над которым сейчас работал. Было уже два часа дня, и в голове вертелось множество интересных идей. Поэтому я был доволен, когда за Мэри захлопнулись входные двери.

Но прошло несколько минут, и дом неожиданно показался мне совершенно опустевшим. Конечно же, художнику необходимы покой и тишина. Я стремился к этому во Франции, в Италии, в Испании. Мне было известно, что если я, Джон Уайльд Лидс Второй, хочу, чтобы мое имя означало нечто большее, чем символ большого состояния, то я должен изолировать себя от общества и целиком погрузиться в творчество. Но, честно говоря, я не переношу полного одиночества. Мне приятно присутствие Мэри в доме, сознание того, что она бродит где-то внизу, что принесет мне чашку чая или чего покрепче, и тем самым прервет монотонность моей ежедневной работы, облегчит ее. Без Мэри все, к чему я стремился, утрачивало всякий смысл. Поэтому, несмотря на то, что сегодня она немного действовала мне на нервы, я болезненно переживал ее отсутствие.

Я, композитор-авангардист, сочиняю экспериментальную музыку в основном для ударных инструментов собственного изобретения и записываю ее на магнитофон. Основным для меня являются ритм, тембр и сила звука, и потому моя музыка бывает очень громкой. Но, несмотря на то, что сегодня я как раз работал над громкими партиями, мне казалось, я слышу тишину, царившую в нашем маленьком доме. Когда звуки музыки ненадолго стихали, до меня доносилось поскрипывание старой мебели в гостиной, стук оконной рамы в спальне, меланхоличное капание неисправного крана в ванной. Я также чутко воспринимал звуки, доходящие до меня снаружи. Плеск прибрежных волн, шуршание мускусных крыс в камышах, и, даже, как мне казалось, шум солнца, проплывающего над бескрайними полями.

Прекрасный солнечный день неожиданно показался мне полным скрытой угрозы.

Мы, как верно заметила Мэри, подвергались опасности.

Я попробовал убедить себя, что страшный ночной крик был всего лишь отвратительным кошмаром. Мэри пыталась удержать воспоминания о событиях прошедшей ночи в нашей памяти, мне же представлялось, что хотя мы, несомненно, оказались свидетелями смертельной борьбы, но у нас не было никаких доказательств, что совершено убийство. У меня не укладывалось в голове, что двое взрослых мужчин, собираясь убить человека, причалили на своей яхте возле жилого дома, хотя в нашей местности предостаточно укромных закутков.

Но, однако, мы слышали этот жуткий крик.

И сразу после этого на яхте погасили огни, подняли якорь и бросились удирать куда подальше.

Я сидел в мастерской и слушал монотонное тиканье часов. Было уже три, а Мэри все не возвращалась. Полчетвертого. Начали сгущаться сумерки, и чудесный солнечный день был полностью испорчен. Я не спеша обошел вокруг наших владений, прислушиваясь к шороху ветра в прибрежных камышах и всматриваясь в пыльную дорогу, выходящую из леса, который казался мне сегодня более густым и темным, а с каждой проходящей минутой и более опасным, чем обычно.