Холод нежилого помещения напомнил ей о главной заботе — отоплении. Между ней и обогревателем шла бесконечная война; противники гадали, кто же сдастся первым. Без особой надежды Эмильена спустилась в подвал и провела час, пытаясь «заставить зверюгу работать». Потом она взялась за первый этаж: открыла ставни, вымыла плитку в прихожей, стерла пыль с мебели. Она чувствовала себя почти как дома, пока той здесь не было. Она приедет лишь в 12.32, с первым парижским поездом. Кроме стандартного послания «Проверьте чистоту туалетов», никаких других записок вроде не было. Так что у нее еще полно времени. Жара в натопленном помещении, зимнее солнце и усталость подтолкнули ее к одному из кресел в маленькой гостиной, где она решила передохнуть, прежде чем заняться комнатами наверху. Она плохо спала ночью, безуспешно пытаясь найти положение поудобнее, чтобы облегчить боль в спине, и теперь сразу же задремала с метелкой для пыли в руке. Из ее приоткрытого рта вырывался храп, напоминающий размеренное урчание довольной кошки.

Это благостное забытье было безжалостно прервано телефонным звонком. Внезапно разбуженная Эмильена обругала «секретершу» — из-за ее мер предосторожности она не могла добраться до источника шума. Но в этих непрекращающихся звонках было что-то необычное. Уж слишком пронзительными они были. Слишком резкими. Разве что… разве что дверь кабинета не закрыта.

Забыв о ноющей пояснице, Эмильена взбежала по натертым ступенькам на второй этаж. Очутившись наверху, она увидела, что дверь и в самом деле полуоткрыта. Пораженная этим обстоятельством, она все же засомневалась, дозволено ли ей снять трубку. Впрочем, пусть эта… Не долго думая она распахнула настежь приоткрытую дверь и решительно двинулась к телефону, но вдруг споткнулась обо что-то, напоминавшее шахматную доску.

Удивленная, Эмильена отступила на шаг — получше рассмотреть то, что поначалу она приняла за небрежно брошенную на пол тряпку. Неожиданно ткань приняла очертания человеческого тела. Она увидела неподвижные руки и ноги, черный парик, плавающий в красной луже. «Тряпкой» оказался костюм в черно-белую клетку, внутри которого, как почудилось Эмильене, находилось мертвое тело Жизель Дамбер.

Забыв о телефоне, который в конце концов перестал звонить, Эмильена ужаснулась тому, как воплотились ее самые тайные желания. Она кубарем скатилась с лестницы, еще быстрее, чем взбежала наверх, и выскочила на улицу с криком:

— Секретершу убили! Секретершу убили!

Вне себя от страха она даже не обратила внимания на то, что входная дверь, ведущая на улицу, не была закрыта на ключ.

Несколько минут спустя, когда, удобно устроившись в кресле в комнатке за лавкой мадам Бланше (которая без остановки повторяла «Господи, да быть того не может»), Эмильена маленькими глотками допивала уже вторую рюмку коньяку, появился улыбающийся сельский полицейский — усы аккуратно подстрижены, форма тщательно выглажена. Эмильена знала Фердинана всю жизнь. В детстве они часто играли в полицейского и вора. В двадцать лет у нее были на него виды. Но он женился на одной из дочерей Байо. Ныне он остался вдовцом, и его холостяцкое хозяйство вела сестра. Эмильена слегка выпрямилась на стуле и убрала седую прядь, выбившуюся из пучка. Тут полицейский воскликнул:

— Ну, Эмильена, в чем дело? Говори, что случилось?

— Что случилось? А то, что секретершу убили. Она наверху, в своей комнате. Можешь сам пойти посмотреть. Я больше туда ни ногой. Никогда. Как подумаю, что была внизу, спокойно себе…

Она внезапно остановилась, как раз перед тем как произнести запретное слово. От волнения она чуть не выдала себя.

— Ты уверена?

— Еще бы. Я же ее видела, видела своими глазами, там, на полу… в луже крови, — добавила она, припомнив подходящее к случаю клише из читанных когда-то детективов.