— Ладно. Пойду туда. Всем оставаться на местах, — приказал Фердинан.

Те несколько минут, что он отсутствовал, были заполнены нескончаемым потоком бесполезных слов мадам Бланше. Ее не смог прервать даже приход жены дантиста, явившейся за новостями. Прямая как палка, Эмильена не отводила глаз от двери, застыв словно в ожидании приговора.

Наконец, после нескольких минут, показавшихся ей вечностью, полицейский вернулся, бледный и обескураженный, и объявил:

— Придется звонить в Париж.

— В Париж? — вскричала Эмильена. — В Париж! А почему не в Шартр?

— В Париж, потому что там наверху не Жизель Дамбер, Эмильена. Это не секретарша. Это председательница их американского общества, Прустовской ассоциации, как они себя называют.

— Председательница… мадам Бертран-Вердон?

Это было уже чересчур. Эмильену прошиб холодный пот, перед глазами все поплыло, стало трудно дышать. Ее костлявое тело без всякого сопротивления соскользнуло со стула, и она упала бы на пол, если бы сильные руки полицейского не подхватили ее.

В шестьдесят два года, в первый раз за всю свою жизнь, Эмильена Робишу потеряла сознание.

Глава 2

В это самое время Жизель Дамбер в третий раз безнадежно перетряхивала содержимое своей сумочки перед окошком билетной кассы на вокзале Монпарнас. Она была абсолютно уверена, что положила кошелек во второе отделение на «молнии». Очередь нетерпеливо бурлила. Недовольная мамаша все более раздраженно уверяла двух своих отпрысков — одного, вымазанного шоколадом, и другого, красного от злости, оба они хором орали «мама», — что «тетя вот-вот закончит». Элегантный господин в костюме в неброскую полоску и галстуке в тон явственно вздыхал. Другой, не столь изысканный, громко произнес: «Долго она будет возиться? Нам что тут, весь день торчать?» Наконец кассирша, закончив обличительную речь о недостатках кетлевочных петель для завершения края, адресованную напарнице, перевела взгляд на стеклянную перегородку, отделяющую ее от пассажиров, и рявкнула:

— Ну?

Жизель Дамбер подскочила и уронила очки, небольшую пудреницу, записную книжку, листочки которой тут же рассыпались веером, и серебряную ручку, тотчас же сломавшуюся. Воспользовавшись тем, что она согнулась в три погибели в тщетной попытке подобрать все сразу, мамаша вопящих деток, слегка оттолкнув Жизель, решительно устремилась к окошку и выпалила, размахивая карточкой с трехцветным флагом:

— Три до Шартра. Многодетная семья.

В этот момент Жизель вспомнила толкучку на станции Шатле, где она делала пересадку. Там была огромная толпа. Ее окружила компания подростков с орущим магнитофоном, которые отпускали сомнительные шуточки. Запах серы в метро был еще более невыносимым, чем обычно, и в спешке она неловко зацепилась сумочкой за угол сиденья. Любезный молодой человек, который помог ей освободиться, — она так горячо его благодарила — оказался воришкой!

Дожив почти до тридцати лет, Жизель Дамбер осталась наивной и по-детски застенчивой. Все считали ее высокомерной, но на самом деле она пребывала в состоянии непреходящего ужаса. Она редко улыбалась из страха показать зубы, которые считала слишком редкими, и носила юбки до щиколотки, надеясь скрыть длинные ноги. В ее семье — простой провинциальной семье из Турени, не слишком искушенной в детской психологии, — она всегда была на втором месте. Ее мать любила повторять, говоря о старшей дочери: «Ивонна — просто красавица». Красавица сразу после школы вышла замуж за студента-медика, который стал знаменитостью в области ревматологии. У них было трое прелестных детей, огромная квартира в центре Парижа, домик в Альпах и вилла на Лазурном берегу.