— Вы совершенно правы. Я как раз ищу такого человека. Единственное условие — поскольку деньги предоставлены частными американскими организациями — чтобы это был американец.

— Ох, ну всегда же можно договориться. — И, увидев, что он собирается возразить и поднимается, чтобы уйти, добавила с лукавой улыбкой, которая не гармонировала со злобным взглядом карих глаз: — Прежде чем мы продолжим этот разговор, я должна вам сказать, профессор Рейнсфорд, что прошлым летом я совершенно случайно познакомилась на коктейле с сестрой Лоры Петерсон.

Он не дрогнул, но, вероятно, внезапная бледность выдала его, потому что она предложила не без издевки:

— Немного бурбона? Коньяку?

Он покачал головой. И она безжалостно продолжала:

— Как я вам уже сказала, вам придется найти себе помощницу, которая будет в курсе современных проблем генетической критики. Вы не думаете, что заседание Прустовской ассоциации будет подходящим местом, чтобы объявить об этом? Разумеется, мы говорим о будущем сентябре, до тех пор я буду… занята.

Он сделал последнюю попытку и выговорил:

— Все зависит не только от меня.

— О, дорогой друг, все знают, что вы делаете все, что вам заблагорассудится. С вашей-то репутацией. Вы же не хотите ее потерять. А это произойдет, если станет известно, кто действительно написал вашу «Критику новой критики»… Но пока нет необходимости никого в это посвящать. Письма Лоры, слава Богу, находятся в надежных руках. Не прошло еще пятидесяти лет, как она… ушла, если можно так сказать, и…

Она остановилась на полуслове, услышав какой-то шум из-за неплотно прикрытой двери.

— Жизель! — почти заорала она.

Когда стройная фигура длинноволосой девушки обрисовалась в дверном проеме, Патрику Рейнсфорду почудилось, что ему явился сам ангел милосердия с картин прерафаэлитов.

— Что вы тут делаете, Жизель? Я думала, вы уже ушли… давно.

— Но вы же велели мне доделать подписи…

— Так, значит, вы были в моем кабинете? — обвиняющим тоном спросила Аделина Бертран-Вердон.

— Да, как вы мне сказали, — неловко защищалась Жизель. — Я уже закончила, я уже уходила…

— Хорошо, Жизель, идите. И приходите завтра ровно в десять часов, — добавила она с видом мученицы, намекая, что прислуге постоянно приходится напоминать о ее обязанностях.

Патрик Рейнсфорд воспользовался случаем и поднялся:

— Мне тоже пора идти.

— Ах да, ваш… ужин. Ладно, идите, раз уж мы договорились. Ведь мы договорились, правда?

— Я вам позвоню, — сказал он, откланиваясь.

— Да-да, позвоните мне. В любом случае мы увидимся в «Старой мельнице» накануне заседания. Чтобы уладить последние детали, удобнее всего будет, наверное, после ужина. Жизель вызовет вам такси, если хотите…

«Гадина! — в ярости подумал он. — Сука!»

Действительно, он снова увидел ее вчера вечером за ужином, где каждое блюдо казалось ему пыткой, от спаржи до клубники со сливками, не говоря уже о курице под соусом «финансист». И потом в доме-музее — распростертую на полу, в клетчатом костюме, жалкую и наконец-то умолкшую, с головой, проломленной основанием окровавленной статуи.