— Товарищи! А ведь правда, широка! И каждый батон, испеченный нашими руками, — это кирпичик в светлое будущее! Не так ли?

— Так! — хором ответили остальные и с новым энтузиазмом ринулись обратно в цех.

Мы с Капустином, выбрались из машины и прошли внутрь. В цеху царил тот же абсурд. Женщины у конвейера не складывали хлеб на специальный деревянный поддон, а строили из буханок подобие Мавзолея, напевая «Марш энтузиастов». Но главное — хлеб и правда исчезал. Только кто-то отворачивался, как с конвейера бесследно пропадала одна-две буханки.

— Чувствуешь? — спросил я Капустина, ощущая знакомый запах полыни. — Город буквально сходит с ума. Пару дней назад — доярки, потом бабы в общежитии, сегодня — хлебозавод. Завтра, глядишь, трактора сами собой в пляс пустятся.

— Это классическая реакция, — тихо сказал Капустин, озираясь по сторонам с видом специалиста-эпидемиолога в очаге заразы. — У обычных людей психика не выдерживает резкого роста концентрации потусторонней энергии, которая исходит от нечисти. А нечисть, в свою очередь, сходит с ума, когда в игру вступают силы уровня… — он сглотнул, — Князя Бездны. Договор трещит по швам, лейтенант. Система дает сбой.

— Значит, чиним систему, — мрачно буркнул я. — Где тут у нас эпицентр этого коммунистического шабаша?

В этот момент откуда-то из подсобного помещения выскочил мужичок. Он был небольшого роста, тоже в халате, но в белом, и с таким же белым лицом. У него тряслись губы, руки и дергался глаз.

— Товарищи милиционеры, это какой-то саботаж. — Бубнил он, едва не плача. — Нас же всех. Нас… Весь коллектив… Их посадят, а меня…

Директор хлебозавода, а это был именно директор, вытер пот со лба, нервно втянул воздух носом, а потом дрожащим голосом попросил:

— Товарищи милиционеры, миленькие, сделайте, пожалуйста, что-нибудь.

Удивительное дело, но директор ухитрялся держаться в разуме и оставаться в стороне от коллективного безумия. Видимо, чувство ответственности за завод и страха перед вышестоящим руководством, у советского гражданина будет посильнее влияния всяких там домовых. Хотя, было заметно, что держать себя в руках директору очень тяжело. Его взгляд то и дело перескакивал на кучку поющих работников. Он уже был на грани того, чтобы присоединиться к хору.

— Когда это началось и где? — строго поинтересовался Капустин.

— Вон там, у третьей печи! Оттуда все и началось! — Ответил директор, притаптывая одной ногой. Судя по всему, он мог вот-вот сорваться и пуститься в пляс.

Мы с Капустиным прошли к месту, на которое указал директор. Ему велели остаться на месте, за нами не ходить.

Это была огромная печь. Вокруг нее, как вокруг древнего капища, стояли работники завода и, раскачиваясь, тихо напевали «Я другой такой страны не знаю…». Атмосфера была настолько пропитана принудительным энтузиазмом, что меня чуть не стошнило.

— Это Spiritus-Agiticus, — уверенно заявил Капустин. — Домовой-агитатор. Редкий вид домового. Как правило, его присутствие приносит только пользу. Он вдохновляет людей на активную работу, увеличивает их энтузиазм.

— Ничего себе. — Я с уважением посмотрел на Капустина. — С тобой и справочник не нужен. Ты что, вообще всю теорию знаешь наизусть?

— А как же. — Удивился Капустин, будто я спросил у него крайне странную вещь. — Говорю тебе, меня потому и выбрали, я очень ответственно отношусь к своей работе.