|
— Товарис Циаурели рассказал, цто одназды Иисус усёл в пустыню. Совсем один! И цто его там пытал сатана.
— Я это не пропустил, а опустил. Пустыней в Завете назвали Эйн Фешха. Это такое селение недалеко от Кумрана. Ессеи уходили туда в «грязные дни», когда хлопотали о продолжении рода. Иисус тогда обручился. И по закону, его дол-жен был испытать Главный Писец, Иуда Искариот, «Сатана».
— На цто испытать? — испугались китайцы.
— На готовность вернуться к безбрачной жизни.
— Полуцается, он не в пустыне муцался, а к зенсине примеривался?
— Это и есть муки. По мнению ессеев. Они считали женщин нечистью. Из-за ежемесячных женских нечистей. И после обручения Иисус очищался сорок дней. Постился.
— Не кусал? Или в другом смысле? Убезал от зенсцин?
— Не кушал.
— Неузели?
— Что «неужели»? Многие умели подолгу не кушать.
— Неузели, говорю, зенсин считали настолько грязными?
— Вначале да, — помялся Ёсик. — Но я об этом не хотел тут… В присутствии… Потому и опустил. А не пропустил.
Потом майор кивнул на Лаврентия и пожаловался мне:
— Я, наоборот, не отвлекаюсь… И не забегаю…
— Говорите! — разрешил я.
Иисус жил одною мечтой: подняться на престол. Считая это, правда, божьей волей. Отвернулся и от матери, когда она примкнула к тем, кто признавал не его, а Иакова. Который выступал против обращения воды в вино. За сохранение старого уклада, обещавшего ему трон.
Потому Иисус и сказал матери на свадьбе в Кане: «Кто ты мне, женщина?! Не пришёл ещё мой час!» А он возможно пришёл бы, этот час, если бы все, кто были водой, обратились в вино.
Шли годы, и в ожидании своего часа этот царский отпрыск сам превратился из вина в воду. В защитника бедноты. Отверженных и обделённых. Которых, знакомый с трагедией отверженности и обделённости, он понимал лучше других.
Сочувствуя им, Иисус защищал и себя. Его личное спасение — престол — зависело от гибели старого устоя. Нравственного и политического. Чего он и желал. Желая в той же мере спасенья всеобщего.
Это спасение ему было выгодно. Как выгодно было, чтобы страждущие обрели силу. Никто не знает — во что он верил больше. В своё спасение или во всеобщее? Чужая душа потёмки.
— Майор! — снова прервал Берия. — Опять сбиваетесь! Как вы такое могли про Иисуса сказать, — «чужая душа»?
Ёсик ответил опять же мне: любая душа — чужая. Своя тоже. Ибо никто не знает, что в ней из чего состоит. И как в ней это «что» появляется.
Если человек душою верит в то, что ему выгодно, — где, скажите, граница между мыслью о выгоде и верой? И что пришло вначале? И как одно переходит в другое? И ещё…
Мишель сощурилась. Лаврентий качнул пальцем — и Ёсик умолк. Потом кивнул в знак понимания и продолжил.
Как всякому потомку Давида, Иисусу следовало позаботиться о продолжении рода. Ради чего всем «ученикам» своим он, как сказано в Завете, предпочёл некую Марию. Которую в Завете назвали Марией из Магдалы.
«Ученики говорили Иисусу в обиде: Отчего это ты любишь её больше, нежели нас? Спаситель отвечал им и сказал: Почему, спрашиваете, не люблю вас как её? Когда слепец и зрячий бредут в кромешной мгле, они никак друг от друга не отличаются. Но когда придёт свет, зрячий начнёт зреть, но слепец останется во мраке.»
Хотя эта Мария считалась спутницей жизни Учителя и родила от него (сперва дочь по имени Тамар, а потом и двух сыновей), она «следовала за Сатаной». То есть за Главным Писцом, Иудой Искариотом, зелотом, который призывал к войне с Римом и недолюбливал Иисуса за терпимость к врагам. |