|
Переодел солдат в еврейские одежды и спустил их в толпу митингующих иудеев. Солдаты перебили многих активистов, но — когда раскрылось, что за этим стоял римский прокуратор — еврейские зелоты подняли бунт.
Возглавила его тоже тройка. Все трое националисты — Варавва (он же Никодим), Иуда Искариот и Симон Магус. Римляне легко бунт подавили, но сама тройка скрылась. Варавва, в частности, — с кровью римлянина на руках.
Пилат взбесился и развернул розыск этих «воров», предвкушая милейший сердцу вид — три креста на фоне скупого вечернего неба над Лысой горой.
Должность Симона или Лазаря занял Ионатан Анна. Вздохнул с облегчением и Иисус, которого новый кумранский «Отец» всегда признавал законным давидовым отпрыском.
Пока римляне разыскивали бунтовщиков, два влиятельнейших еврея, Агриппа и Антипа Ироды, продолжали лезть из кожи, досаждая друг другу. Антипа благоволил Симону, из-за чего Агриппа распорядился предать того отлучению.
Отлучённого наряжали в погребальный саван и заключали в склеп на несколько дней, символизируя тем самым его духовную кончину. «Могильным» склепом служили в Кумране пещеры, в одну из которых и заключили опозоренного Симона-Лазаря.
На третий день, однако, Антипа, воспользовавшись своим неожиданным, но временным успехом в Риме, приказывает его освободить. Неожиданно же церемонию освобождения вызвался провести Иисус.
— Поцему?! — взвизгнул Ши Чжэ от своего имени. — Он зе политицецкий враг! Семён этот!
Почему — как раз неизвестно. То ли из «любви к врагам», то ли из старых симпатий к Симону, то ли из желания досадить Агриппе Ироду, ненавидевшему Иисуса, то ли ещё почему-то.
Например, потому что разница между еврейскими партиями, не только между ессеями и не-ессеями, а между всякими назореями, зелотами, задоккитами и прочими, — разница между ими всеми заключалась не в степени ненависти к Риму, а в представлении о том, как ненависть выражать.
И все они стремились к одному, — положить конец римскому владычеству и возродить иудейскую монархию…
— Хоросо, — не унимался переводчик, — но поцему тоцно? Поцему вы этого не знаете? Вы!
Ёсик начал отвечать издалека. Сперва — как Учитель: известно ли человеку как и когда из «человека для себя» он становится «человеком для других»?
Потом ускользнул в майора: если бы ему, Ёсику, поручили написать докладную об Учителе, он написал бы её не вводя главного персонажа. Самогоє Учителя. Рассказал бы зато обо всём другом, что поддаётся отчёту. И получился бы нужный документ.
Потом он сам задал китайцу вопрос: когда один человек думает о другом, — что при этом и с кем происходит? С человеком, который думает, или с тем, о котором думают? Более того…
Лаврентий снова — и справедливо — качнул пальцем. Майор осёкся и заключил: остальное в связи с историей Лазаря рассказано в Завете дословно.
Единственное — приблизившись к пещере, Иисус, как и в легенде, прищемил себе ноздри, ибо, дескать, «мертвец» вонял. Но вонял он не трупной вонью, как сказано в Завете, а обычной. От отсутствия воды в жаркой пещере.
— Заркой? — придрался вдруг Ши Чжэ теперь от имени Мао. — Откуда это известно?
Я же был там, ответил Ёсик. Но дело не в этом.
— А в цём? — отчего-то злился переводчик.
В том, что, «воскресив» Лазаря, Иисус попал в чёрный список римского прокуратора. Список, включавший в себя и тех, кто сочувствовал антиримским смутьянам и бунтовщикам.
— Как это мозно делать?! — сдался Ши Чжэ непонятно от чьего имени. — Оцень больсая осибка!
81. |