Через две с лишним недели беспокойного поведения, в ночь с 19-го на 20-е марта, Иисус угомонился и отпраздновал вторую свадьбу с Марией. К вечеру следующего дня он, как и положено ессею, даёт обет возвращения к аскетической жизни.

В шесть вечера в большой ризнице при монастыре начинается коммунная трапеза тринадцати кумранских старейшин. Аскетов.

Роковая трапеза. Для Иисуса и человечества.

Ши Чжэ опять вмешался. Сказал, что нас за столом тоже ровно 13, но не все старейшины. Или аскеты. Ибо ни Мишу с Мишелью, ни самого себя он, дескать, не причисляет ни к старейшинам, ни к аскетам.

Мишель сощурилась, а Чиаурели не понял:

— Что ты хочешь этим сказать?

— Ницего. Просто интересно!

Потом китаец извинился перед Ёсиком за то, что его прервал.

Во время вечери, как Иуда и предсказывал, Иисус, сидевший рядом с Ионатаном Анна, потеснил его с возвышения, которое принадлежит главе застолья, священнику. В качестве какового он и вёл себя до десяти вечера, когда объявил, что трапеза закончилась — и всем надлежит отправиться в «Оливковую рощу».

Так назвали в Завете монастырь к востоку от кумранского акведука. Через двор. В «роще» Иисусу и остальным оставалась прождать ещё два часа: срок пророчества истекал в полночь.

Тем временем Иуда послал к Пилату в Иерусалим гонца с предложением взятки, с приглашением прислать солдат для поимки Иисуса с беглецами-зелотами, Вараввой и Симоном, и с прошением о помиловании его самого, Иуды.

До наступления полуночи Иисус мог отказаться от претензий на первосвященство. В течение этих двух часов его терзали сомнения в правильности избранного им жребия. В случае невмешательства небес в оставшийся срок ему грозило страшное обвинение в лжепророчестве. И, стало быть, — смерть.

Такая же, какая выпала на долю Иоанна Крестителя. Быть может, хуже.

Ионатан Анна, который не верил его пророчеству и которому, по закону, как «Отцу», предстояло арестовать Иисуса, если небеса вот-вот не вмешаются, прервал молившегося Иисуса и заговорил с ним, как с обречённым. Заговорил о некоей чаше.

Иисус ответил ему: «Отче, пронеси чашу сию мимо Меня! Впрочем, делай не то, чего Я хочу, но чего хочешь Ты!»

О какой чаше шла тогда речь, скоро, увы, выяснилось.

Ши Чжэ засуетился и украл у Чиаурели свой стакан.

Наступила полночь. Кумран затаил дыхание.

Умолкли во дворе и стрекозы.

Старейшины высыпали туда и задрали головы к небесам.

Луна не встала. Продолжала скользить лёгким серебряным пятаком по чёрному небу, тяжёлому и гладкому, как мрамор.

Луна уходила к Мёртвому морю. Тоже гладкому и чёрному.

Ничего не произошло. Небеса не подали ни малейшего знака. Ни молнии, ни даже моргнувшей звезды.

Стрекозы выждали ещё несколько мгновений, а потом взорвались все разом и стали дырявить тишину мелкими, но быстрыми строчками.

Иисус зашагал к скалистому бугорку в центре двора и взобрался на него.

«Пришёл мой час!» — проговорил он тихо. Чтобы его никто не услышал. И — ничто. Кроме легенды.

Когда его обступили неразличимые во тьме силуэты людей, он спросил: «Кого ищете?»

«Иисуса!» — ответил ему голос Иуды Искариота.

«Я есмь!» — кивнул Иисус и сошёл с бугорка…

— Надо же! — вздохнула Валечка. Теперь она стояла за спиной Ёсика.

82. Эксепнусен…

Арестовали и Симона с Вараввой.

Берия эту акцию одобрил кивком головы.

Судил Иисуса сперва Ионатан Анна. Суд под его началом быстро признал Христа виновным.