Берия спросил: а сколько было судей?

Ёсик не вспомнил.

Вспомнил зато, что ровно в два ночи Иисус предстал уже перед прибывшим на место скандала Каиафой. Народным первосвященником. Который тоже осудил его.

Берия хмыкнул. Наверное, в адрес Каиафы.

В шесть утра в Кумране объявился и Пилат. Не слушая еврейских «отцов», он сразу же велел Иуде представить ему трёх «воров», врагов Рима, бунтовщиков, которых сами евреи обвиняли, однако, в другом. В лжепророчестве.

Допросив Иисуса, Пилат посчитал, что на нём лежит куда меньшая вина за бунт, нежели на остальных. Тем более, что Иисус, по его собственным словам, таил в душе злобу не на римлян, а на евреев. Не признававших в нём царя.

Прокуратор отложил вынесение приговора на более поздний час и занялся Вараввой.

Пилату Иуда предложил взятку за себя через Агриппу Ирода. Между тем, в последний момент к прокуратору нашёл путь и соперник Агриппы — Антипа. Который предложил тому за Варавву и Симона большую сумму.

Для получения денег из кумранской казны под благовидным предлогом Пилату надлежало формально стать членом кумранской коммуны. Наспех проведённая процедура посвящения была ограничена в его случае частичным крещением. Омовением рук.

Получив обещанное, он отменил готовый было для Вараввы суровый приговор и отпустил того на волю. Решение своё Пилат обосновал преклонным возрастом «вора».

Вместо Вараввы он судил Иуду. Который признал вину, или, как сказано об этом в Завете, «повесил себя».

Пилат приговорил его к кресту.

Отпустить Симона прокуратор отказался, ибо в его глазах тот был чересчур уж крупным «вором». Лютым ненавистником Рима.

Наконец Пилат вернулся к Иисусу. Кроме сомнений в непростительности его вины против Рима, прокуратор таил надежду, что взятку евреи предложат ему и за своего «Царя».

Которого, мол, легко и казнить — если не предложат мзды, и помиловать — если предложат. Ибо этот «Царь» утверждал самое разное. Как, впрочем, большинство людей. Особенно тех, кто занимаются политикой. И имеют много принципов… То к насилию звал, то, наоборот, к смирению.

Поэтому в данном случае вопрос — казнить или нет — Пилат предоставил решить местному еврейскому «Отцу». Ионатану Анна. Хотя Иисус принадлежал к его партии, «Отец» рассуждал недолго. И — столь же невозмутимо, сколь неугомонным в своём рвении к «отцовству» казался ему бывший «Сын».

Ёсик вдруг сделал паузу и развёл руками: я, мол, понимаю и «Отца» — если Иисусу не закрыть навеки его глаза, он, прорвавшись к власти, «даст свет тем глазам, которые не умеют видеть, и заберёт его у зрячих, которые не видят света». Как и грозился.

Берия снова кивнул, но повернулся к Чиаурели: точно, мол, как в этой песне из твоей ленты о Берлине — «кто был ничем, тот ста-анет все-ем»!

Миша ответил по-грузински, что этой песни в фильме нету, но он понимает Лаврентия. Точнее, «Отца», который обязан заботиться о недопущении переворотов. Ибо — хорош переворот или плох — старейшины при этом теряют власть.

Берия развернулся теперь к Ёсику и собрался что-то добавить, но я не выдержал. Схватил их вместе, троих, взглядом и буркнул:

— Ну атракебт ак дураки бавшвебивит! (Не бздите тут, как слабоумные дети!)

Но сразу же улыбнулся: понял, что, хотя они и не дети, — переживают. Даже Мао шепнул что-то переводчику…

Решение «Отца» многие кумранцы, ненавистники Рима, восприняли с удовлетворением, ибо Иисус — в своём рвении к трону — казался им чересчур уж терпимым к врагу.

Предателем.

Что же касается Пилата, решение это его ни огорчило, ни обрадовало.