— Конфуций узе отдал свою зизнь, — напомнил Мао.

Я спутал вдруг Конфуция с кем-то другим, но не сконфузился:

— Нет, он не отдал её. Её у него взяли, — и ткнул пальцем в потолок. — Отдал не он, а Христос. Отдал, правда, лишь свою жизнь, а для победы этого мало.

— Я про Христа ницего не знаю, — признался Мао. — Только — цто он был один. Как я. Хесанг Дасан, как поётся у нас. Одинокий монах, бредусций по миру с деревянным зонтиком.

Я ждал этой фразы — и был к ней готов:

— Вы не договорили второй строчки: «Хешанг Дасан — Вуфа Вуйтан.» Монах-то вы одинокий, но «вуфа вуйтан — без волос и без неба». Без закона и без бога.

Мао сперва восхитился мной, а потом обиделся:

— Законы, товарис Сталин, создаёт тот, кого любовь к ним — плюс готовность зертвовать — преврасцают в бога. Как вас.

Я насторожился, ибо он имел в виду себя:

— Я иногда совершал ошибки. Вынужденные: мы были первыми. На вашем месте я бы учёл мои ошибки. Если б не обстоятельства, учёл бы и на своём.

— Какие осибки? — притворился Мао. — И обстоятельства?

Я придал лицу выражение, при котором можно говорить любые слова:

— Я хочу сказать, что в России живут в основном русские, и поэтому нам нужна была диктатура. Ну, пролетариата.

Мао придал лицу выражение, при котором можно и не говорить слов:

— Но пролетариев тут мало! А большинство, как и у нас, — крестьяне!

— Именно! Нашему большинству недостаёт дисциплины. И инициативы. Зато — много холуйства и покорности. А в Китае живут китайцы. Дисциплинированный народ. Вы можете сразу переходить к демократии. И отнестись серьёзно к разным идеям.

Мао так разволновался, что заставил Ши Чжэ повторять для меня каждую свою фразу дважды.

Во-первых, мол, серьзный человек не может относиться серьёзно ко многим идеям. Лучше — к одной. Но помнить, что нет ничего опаснее неё, если она — единственное, чем ты располагаешь.

А во-вторых, что такое, дескать, демократия? Это — когда неправильное стараются сделать правильно. А неправильное это ещё и потому, что демократия есть воздушный заємок. Из воздуха и в воздухе. В котором живут дураки: платят не только за проживание в этом замке, но и за его проветривание.

Богачи же живут в земных замках, которые тоже дорого обходятся. Но они не горюют. Потому, что при демократии все их счета, в том числе расходы за канализацию, оплачивают те же дураки. И это «работает», ибо, во-первых, дураков большинство, а во-вторых, они хорошо зарабатывают.

Дураки, однако, — гнуснейшие из рабов, ибо гнуснейшее рабство стоит на воздушном фундаменте свободы. Которая в другом месте и не существует, — только в облаках. С первого же дня человек несвободен. Даже от смерти. Не говоря, скажем, о запорах. Всяческих.

И потом, — кто доказал, что свобода лучше несвободы?

Я на Западе не бывал, дорогой товарищ Сталин. Вообще заграницей. А зачем? Видно и из Китая, что любая заграница — не то, чем хочет казаться. Я объясню.

Что Запад называет демократией? Когда в замке есть разные идеи и ко всем, как вы сказали, относятся серьёзно. То есть когда — разные партии. Плюс когда разделение власти. И когда её выбирают или сменяют.

Но этот заємок — обман. И не только потому, что серьёзно там относятся только к тому, чтобы не допустить рассеивания воздушного замка. А потому ещё, что этот воздушный замок там даже не главный.

Главного — как и воздушного — не видно. Того, который и управляет всеми. Воздушными и земными.