Главного — как и воздушного — не видно. Того, который и управляет всеми. Воздушными и земными. И не видно императоров, которые в этом замке сидят. Они коварнее прежних, ибо научились быть призраками. И орудовать как тайная каста.

Запад — империя. И эта империя, дорогой юбиляр, есть жесточайший обман. Империя, которая в океане новой истории держится на спине того же старого кита вертикальной власти…

59. В Китае природа работает круглые сутки…

Пока Мао произносил эти слова, а Ши Чжэ их переводил, я с удивлением следил за мухой, которая четко ориентировалась в ситуации и курсировала между главным, большим, жёлтым лбом и второстепенным, крохотным.

Стоило вождю закончить очередную фразу и сделать паузу, насекомое улетало к переводчику — и тот исправно сюсюкал.

И — наоборот.

Когда, правда, после перевода мысли о ките имперской власти в океане истории, Мао умолк, — муха растерялась. Долго кружила по комнате, прицеливаясь то к паху польского шахтёра, а то к чугунной макушке Ильича, но потом, видимо, освоила услышанное и вернулась на вспотевшую китайскую тыкву. А может быть, ей там просто больше нравилось.

Ко мне — не посмела. Хотя очередь говорить настала моя. Я сказал насекомому, что Мао не понял меня. Ибо имею в виду не Запад, а большевистскую демократию. Но судя по рассказам, добавил я, товарищ Мао так сильно перекраивает Маркса, что если бы тот был живой, завертелся бы в гробу, как флюгер.

Мао не согласился. Вслух. Во-первых, потому что если бы Маркс был живой, то в гробу, дескать, ему нечего было бы делать. Тем более — в качестве флюгера.

Во-вторых же, даже живой, Маркс в Китае не бывал. А потому приходится не перекраивать, а раздвигать рамки его учения. Чтобы включить в него и Китай.

Пусть раздвигает, согласился я молча. И включает. Главное — знать, что теперь уже, когда он прибрал к рукам то, что включает, то есть всех китайцев, ни один из них ему не смеет перечить. И что поэтому достаточно договориться именно с ним.

— Вы снова не поняли меня, — проговорил я. — Нам было не обойтись без диктатуры пролетариата. А вы можете. Тем более, что — по слухам — пролетариат вы не любите.

— Я больсе доверяю крестьянам.

— Напрасно.

— Они не способны брать цузую власть.

— Зато любят защищать свою.

— В Китае им некогда. В Китае природа работает круглые сутки. А у рабоцих больсе времени. Как у интеллигенции.

Я сделал вид, что не понял:

— А кому тогда отдавать власть?

— Никому. Народу.

Если бы не пот на его лбу, жёлтый, как гной, и не зелёная вонь изо рта, я бы вскочил и расцеловал его. И воскликнул бы, что он — подлинный народный император. Между тем, я не только не сдвинулся с места — не произнёс и слова. Мао почувствовал себя неловко и добавил:

— Я не доверяю теории. Теория — это идея, отделённая от действия. А всякая идея — это обобсцение прослого. Дазе когда обрасцена в будусцее. Но зизнь — настоясцее. Поэтому к идее, прослому, прибегает кто боится зить. Знание приходит в практике.

Ни я, ни Ши Чжэ, ни муха на его руке не шелохнулись. Не дождавшись звука, Мао протянул руку и дотронулся до плеча:

— Вы мне не доверяете. Сцитаете меня маргариновым марксистом. Но я больсе, чем марксист.

Да, согласился я. Но опять молча.

— При цём марксизм?! — развёл руками Мао. — Я больсе, чем Маркс! И почти — как вы!

Ши Чжэ, дурак, удивился. А муха куда-то исчезла.

Мао подвинулся ко мне:

— Хотя это невозмозно, но практика требует, цтобы такие, как вы, были всюду.