Снаружи ворвались ветер и пыль, и по салону понеслось безумное миниатюрное торнадо. Крэй сумел всё же прицелиться в голову Алекса, но сила ветра застала его врасплох. Журналы на столе взлетели в воздух и по очереди врезались ему в лицо, словно гигантские мотыльки. Тележка с напитками сорвалась с креплений и, грохоча, поехала по ковру; бутылки и бокалы посыпались вниз.

Лицо Крэя было перекошено, идеальные зубы ощерены в зверином оскале, глаза навыкате. Он выругался, но двигатели ревели настолько громко, что полностью его заглушили. Сабина, прижавшись к стене, беспомощно смотрела через открытую дверь, как мимо несутся трава и асфальт, сливаясь в зелёно-серое пятно. Ясен не двигался, по его рубашке медленно расплывалось пятно крови. Алекса покидали последние силы. Он разжал руку, и тут же прозвучал выстрел. Сабина закричала. Пуля разбила лампу в нескольких дюймах от её лица. Алекс ударил Крэя по запястью, надеясь выбить пистолет из его руки. Тот ударил Алекса ногой в живот, и Алекс отшатнулся, ловя ртом воздух. Самолёт всё быстрее и быстрее нёсся по взлётной полосе.

На лбу Хенрика внезапно выступил пот. В глазах читалось смятение. Он увидел, как зажглась лампочка, которая сигнализировала о том, что открылась дверь и салон разгерметизирован. Самолёт уже ехал со скоростью больше двухсот километров в час. Диспетчеры, судя по всему, уже поняли, что случилось, и сообщили обо всём властям. Если он остановится сейчас, то его арестуют. Но рискнёт ли он взлететь?

А потом заговорил бортовой компьютер.

– V1…

Компьютерный голос. Совершенно бесстрастный. Фраза, синтезированная электронными цепями. И именно эту фразу сейчас меньше всего хотелось услышать Хенрику.

Обычно за скоростью следит второй пилот, называя её вслух. Но Хенрик был один, и он мог рассчитывать лишь на автоматизированную систему. Компьютер сообщил ему, что самолёт достиг скорости двести сорок километров в час – V1, так называемой скорости принятия решений. Он ехал уже слишком быстро, чтобы остановиться. Если Хенрик попытается отменить взлёт, если включит реверсную тягу, то самолёт разобьётся.

Это момент, которого боится любой пилот, – и самый опасный момент любого полёта. Из-за принятого в этот момент неправильного решения разбилось больше самолётов, чем по любой другой причине. Буквально все инстинкты кричали Хенрику, что нужно остановиться. На земле безопаснее. Лучше разбиться здесь, чем упав с высоты полутора тысяч футов. Но если он сейчас попытается остановиться, то точно потерпит крушение.

Он не знал, что делать.

* * *

В пакистанском городе Кветта садилось солнце, но жизнь в лагере для беженцев была, как всегда, оживлённой. Сотни людей, сжимая в руках одеяла и переносные плитки, сновали по миниатюрному палаточному городку, а дети, многие из них – одетые в тряпьё, стояли в очереди на прививку. На скамейке в ряд сидели женщины и шили стёганое одеяло.

Воздух на гряде Паткаи в Мьянме, которая когда-то называлась Бирмой, был прохладным и свежим. Ветер разносил на высоте полутора тысяч метров запахи сосны и цветов. В половину девятого вечера большинство жителей холмов уже спали, лишь несколько пастухов следили за стадами. Ночное небо было усыпано тысячами звёзд.

В Колумбии, в регионе Ураба, начался новый день, и на деревенских улицах чувствовался запах шоколада. Кампесины – жёны фермеров – начали работать ещё на восходе; они обжаривали какао-бобы, потом снимали шелуху. У дверей их домов собирались стайки детей, привлечённые потрясающим ароматом.

А в высокогорьях Перу, к северу от Арекипы, целые семьи в разноцветных одеждах шли на рынок, неся с собой маленькие узелки с фруктами и овощами на продажу. Женщина в шляпе-котелке сидела возле ряда мешков, наполненных разными пряностями. Мальчишки, смеясь, гоняли по улице мяч.

То были цели, выбранные ракетами, которые парили далеко в космосе.