— Явилась, приблуда.

Зарислава даже вздрогнула, не столько от неожиданности, сколько от бесстыдства и наглости слов Верны.

— Опять пялишься на мужиков? Или будешь по-прежнему строить из себя скромницу? — прошипела девка.

Зарислава в растерянности так и остолбенела. Прошло всего лишь два дня с тех пор, как покинула стены Волдара. Верна изменилась. Тёмные волосы были небрежно заплетены в косу без всяких украшений, карие, яркие с багровым отливом глаза потускнели и остекленели, лицо сильно исхудало, заострились скулы, кожа посерела, губы обесцветились и под глазами залегли тени. Видать, измучилась по Пребрану. Лицо Верны исказилось.

— Он меня бросил, — губы челядинки задрожали, и казалось, что прямо тут и разрыдается, но в следующий миг, гордо вскинув острый подбородок, она спесиво поглядела на травницу. — Это всё из-за тебя. Ты в этом виновата. И чего пришла? Нагулялась? Задрала подол для Марибора?

Зариславу будто в холодный омут окунули. Она не помнила, в какой миг оказалась лицом к лицу с Верной, пригвоздив её взглядом, прошептала:

— Думай, о чём говоришь. Я упреждала, что княжич не любит тебя, рано или поздно бросил бы, попадись ему другая, посговорчивей девица, да краше. Опостылела ты ему, вот и всё, — сколь бы не силилась оставаться спокойной, Зарислава ощущала, как грудь распирает от возмущения и глубокой обиды.

Верна брезгливо оглядела травницу и поскрежетала зубами.

— Берегись. Вот Марибор узнает, что ты хвостом вертишь, по нраву ли станешь тогда?

Зариславу словно по лицу хлестнули, задохнулась, напряглась, как если бы в грозу под открытым небом стояла, и молния вот-вот пронзит её. Верна же вперилась в травницу с враждой.

— Знать сильно тебе обидно, что не на тебя заглядываются, а тут сразу двое молодцев да не по твою душу? — ответила уже не так добро Зарислава.

Раньше, когда наблюдала ссоры ялынских девок из-за женихов, веселила такая причуда — бабьи склоки всегда дуростью казались девичьей. Но теперь и не до смеха — оскорбления, пущенные из уст Верны, противно царапали сердце, оставляя горький осадок.

Верна выпрямилась, свысока поглядела на травницу.

— И правду говоришь, было бы из-за кого, а то же нищенка безродная, — выпустила ядовитые слова Верна.

— Всё лучше, чем подстилкой быть, о которую и не совестно ноги вытереть, — не поскупилась Зарислава с ответом.

— Ну ты и…

— Верна!

Голос, сотрясший воздух, заставил мгновенно разойтись устремлённые друг в друга враждебные взгляды. Радмила строго оглядела челядинку. Та потупила взор, отступила от Зариславы на шаг, побледнев до зелени. Как бы ни кичилась девка, а служит хозяевам и знает наперёд: разгневает — получит кнута на спину в лучшем случае, в худшем же — прогонят вон. Такова горемычная участь, которую самовольно девка выбрала.

— Я всё слышала. Ты что себе позволяешь? А?

Верна молчала, будто в рот воды набрала. Зариславе стало тесно внутри, уж очень не желалось слушать, как отчитывает челядинку княжна. Стало даже немного жаль поруганную и растоптанную Верну. Уж как берегла свою любовь, а всё зря.

— Как только вернёмся в Доловск, я разберусь с тобой, а сейчас ступай ко мне в опочивальню. Вещи в дорогу собирай, — стальным голосом отчеканила Радмила.

Верна кротко кивнула, упёрлась взглядом в пол и тут же посмотрела исподлобья на Зариславу. В глазах челядинки смешались бурей и укор, и ненависть, и обида. Теперь враги лютые.

— Ну, чего стоишь, ступай! — прикрикнула княжна.

Вздрогнув, Верна юркнула в проём двери, а вскоре и топот стих. Радмила, проводив её хмурым взглядом, проговорила задумчиво, успокаиваясь:

— Как вернёмся в Доловск, распрощаюсь с ней.