Мелькнула было мысль «ведь нехорошо одним — всё, а другим — ничего», но тут же Будимиров позвал его кататься на водных лыжах, и, обогретый солнцем, обласканный морем и тёплым воздухом, увлечённый бегом за судном, Джулиан позабыл о своём беспокойстве. Тихи зори, вкусны фрукты и кушанья, услужливы невидимые работники. Жизнь прекрасна.

Он быстро привык к тому, что у него меняются женщины. Не похожи одна на другую и не вызывают чувства привычки. Исполняют любое желание, развлекают и удовлетворяют его.

Иногда приходит и Геля. Окутанная волосами, тоненькая, желтоглазая. Приникает к нему, шепчет:

— Ты — самый сладкий, лучше тебя никого нет!

Геля — желаннее всех. Только редко она может вырваться из объятий Будимирова. И почему-то, когда приходит к нему, становится грустной и хрупкой.

Глава четвёртая

Геля — первая, кто подпал под чёрную тяжесть. Он вызвал её сразу после ухода Григория и, не успела она сказать своих журчащих лаской слов, приказал:

— Разденься!

Она сразу замолчала и послушно разделась.

Если бы привычно болтала или принялась привычно ласкать его, возможно, и сняла с него тяжесть, но она была отстранена и замкнута. Привычного желания не возникло, и он на неё обрушил всю свою злобу. Слепой, стал избивать её так, как когда-то отец избивал их с матерью.

Но ей удалось вывернуться из-под града слепых ударов.

— Ты что, Адрюшечка?! — воскликнула, слизывая с губы кровь. — Тебе плохо? Смотри, что я тебе принесла! — Кинулась к своей одежде, достала надувного человечка с глазами Григория и Магдалины. — Ты любишь своего друга больше всех на свете, меня совсем забыл! Я так соскучилась! Его сфотографировала. И вот… заказала сделать, чтобы всегда был с тобой!

Он вырвал человечка, искорёжил в руках, стал топтать, пока тот не лопнул. Кинулся к Геле, снова обрушил на неё кулаки.

— Как ты смела?!

И она рухнула ему под ноги бездыханная.

Бросился вон из спальни, забегал по кабинету, пока не увидел в чёрной пыли телефон. Набрал Ярикина.

— Меня окружают враги.

— Я докладывал вам об этом. — Несонный голос Ярикина.

— В пыточную их!

Он хочет много крови. Он зальёт весь мир кровью. А доброту растопчет!

Всю ночь упоённо слушал стоны и с наслаждением смотрел в перекошенные болью лица.

Не из спальни смотрел. Сам пытал.

— Да, да, — кричал он Григорию, — смотри, дыба, окровавленное тело! Да, да, иглы и кровавые пальцы после содранных ногтей. Да, да, да! Много раз было. И впредь будет всегда. К чёрту доброту! К чёрту, к чёрту!

Враги бормотали нелогичную чушь. В самом деле ничего не знали или смерть предпочли предательству, плевать! В лица не смотрел, в лепет не вслушивался. А злоба и боль прибывали. И он сам рухнул под их тяжестью прямо в пыточной.

Очнулся у себя в спальне. Около него сидела Геля и гладила ему руки.

— Ты сильно болен, Адрюшечка. Прости, я совершила бестактность. И, когда пришла, вела себя плохо: строила обиды — почему не вызываешь меня. Прости, Адрюшечка.

Злоба жива в нём, несмотря на лекарства, но благодаря ним не бунтует.

— Вот выпей горяченького. Это шоколад. А вот я сама испекла тебе печенья. Такие пекла моя мама. Поешь, и станет совсем хорошо. Предлагаю тебе покататься на яхте. А хочешь, поскачем? Твой Ветер заждался тебя. Столько времени не приходишь к нему. Я приношу ему от тебя сахар, хлеб и приветы, но он ждёт тебя. Пойдём к нему!

Он слышит Гелю.