Веллер едва заметно кивнул головой и тут же прикрикнул на немецком:

– Эй, иди сюда, давай. Ремонт, понимаешь, ремонт! Чинить.

Бабенко неловко сполз по броне, прошагал несколько шагов к немцам. Внутри все сжималось от ужаса, руки дрожали мелко, хорошо, что от тяжести чемодана с инструментами этого не видно. Сейчас направят дуло и в один миг прошьют его очередью из автомата.

– Товарищ командир, давайте я их из ТТ пристрелю. Никто не услышит! – Руслан места себе не находил от беспокойства, что немецкие солдаты с оружием стоят в нескольких метрах от танка. Но Логунов одним взглядом приказал – тихо.

Неверными шагами пожилой мужчина шел к мотоциклу, сжимая ручку ящика, старясь не выдать свой страх косым взглядом. Но тело не слушалось. Под хохот фрицев он запнулся и чуть не упал, ноги так и норовили неловко зацепиться за сучки и корни. Возле мотоцикла механик опустился на колени у переднего колеса, ловко ощупал пальцами детали, подвигал колесо и принялся за ремонт. В два счета раскрутил гайку под кожухом, выправил заклинивший карданный шарнир на ощупь, чувствуя, как деталь садится в нужный паз, кончиками пальцев. Собрал все обратно, покрутил руль, чтобы убедиться в плавном ходе, и повернулся к наблюдающим немцам:

– Готово.

И рухнул от удара в челюсть, заливая белый снег кровью из разбитых губ. И тут же закричал от боли после второго удара, теперь тяжелым сапогом по ребрам. И еще один в живот, так что он согнулся пополам, корчась от боли. Ефрейтор со злорадством поставил сапог на голову с проседью, надавил так, что Семен Михайлович снова не удержал крик. В танке теперь уже и Логунов взвился, щелкнул курком пистолета и придвинулся к смотровой щели, услышав крик товарища. Соколову буквально пришлось ухватить его за плечи и вдавить в сиденье:

– Не надо, тише, нельзя выдавать себя.

За мехвода вступился Веллер:

– Эй, оставьте ему глаза и руки, мне нужен водитель. Я не поведу чертову колымагу.

– Но, герр офицер, вы же видели, как он дерзко посмотрел мне в глаза, – худое лицо перекосило от ненависти, глаза налились кровью. – Эта русская свинья не смеет поднимать взгляд на настоящего арийца, он должен быть наказан. Вы же знаете законы! Его надо заставить выкопать себе могилу, а потом пристрелить.

– Когда я вернусь в деревню, то привезу этого русского тебе лично. Сможешь научить его вежливости или повесить, сам решишь. А сейчас меня ждет сельская девка и награда за русский танк, так что он мне нужен. Ну, давай его сюда.

Ефрейтор ухватил пожилого мужчину за воротник и проволок к танку, оставляя кровавый след на снегу. Перед тем как отпустить Бабенко, фашист вцепился пятерней ему в волосы, ткнул лицом в окровавленный носок своего сапога и прошипел:

– Ты языком вычистишь мне сапоги, обещаю тебе, старикашка.

В ответ Веллер захохотал:

– Отличная задумка, ефрейтор, а мне по старинке чистят сельские дети гуталином.

Дрожащий окровавленный Бабенко с трудом поднялся на борт и буквально рухнул вниз к товарищам, еле сдержав стон от боли в боку. Следом в танк опустился Веллер:

– Трогаем быстрее, ну же.

– Сейчас, – засуетился Логунов. – Я сяду за рычаги, я умею.

– Нет, нет, я смогу. Дайте только тряпку обтереть лицо, ничего не вижу, – просипел водитель. – Аккуратно надо вести, встанем, если гусеницу в лесу порвем.

Весь экипаж с уважением смотрел на избитого сержанта, что, превозмогая боль, снова уселся за рычаги. Танк тронулся, мягко пополз мимо раздосадованных ушедшей добычей фрицев.

– Простите, так было надо, – мягко проговорил Веллер.

Но Алексей не выдержал, не удержал злость, забыв об армейской дисциплине:

– Они могли его убить, они хотели его убить! А вы стояли и смотрели! И что, смотрели бы и смеялись, даже если бы этот ефрейтор расстрелял? Это… это бесчеловечно, жестоко!

– Так надо, лейтенант, запомни! Мы на войне, в тылу врага, у немцев прямо под носом, и здесь приходится лгать! Молчать, улыбаться, когда крик глотку рвет! – Разведчик и сам позволил наконец волнению выйти наружу.