Мужчина бросился снимать одежду, но Соколов остановил его.

– Не надо. Я сейчас согреюсь, подвигаюсь и согреюсь, вы фуфайку лучше Грише накиньте, он мокрый насквозь. – Парень подхватил на руки сухое тельце Федора и бодро зашагал вперед, стараясь согреться от энергичной ходьбы. – Давайте отойдем подальше от болота, пройдем хотя бы пару километров к сухой земле. Там выроем землянку, костер постараемся развести.

За ним послушно двинулся Бабенко, сутулясь от ледяных вихрей, что пронизывали до костей, по пятам шел продрогший Гришка в коконе из фуфайки.

Ветер завывал, раскачивая вершины деревьев, скидывая с черных облаков на землю снег, сухой, твердый, как мелкие камешки. Соколов понимал, что он измучен боем с фашистами. Они шли из последних сил в темноте без ориентиров, когда кругом лишь снежная стена перед глазами. С каждым шагом лейтенант понимал, что не может вывести своих спутников из леса.

Лучше сделать остановку, а не расходовать остатки сил в жуткой вьюге. Утром он сориентируется по карте, как добраться до линии фронта. По его расчетам, им понадобится для этого идти пешком через лес не меньше 5–6 дней, и нужно сначала раздобыть провиант. Сейчас самое важное – согреться, прогнать каменную стылость из ног, которых танкист почти не чувствовал. Усилием воли он заставлял себя делать шаг за шагом, хотя так хотелось лечь, нырнуть в мягкий сугроб, что на глазах росли вокруг деревьев, и отдохнуть. Но Соколов знал, что потом не открыть уже глаза и белая колыбель к утру превратится в льдистую могилу. Он нащупал в кармане трофейный складник, им можно будет обрезать ветки с деревьев и соорудить шалаш для ночевки.

– Алексей Иванович! – Он слишком далеко отошел от остальных и сейчас еле услышал сквозь завывание ветра крики Бабенко. Тот растерянно топтался у огромного поваленного ствола, вытянув вперед руку. От белого круженья видимость стала почти нулевой, в двух шагах исчезали все силуэты.

– Гриша, он пропал. Вскрикнул и теперь я его не вижу. Не могу найти. Гриша!

Ветер заглушил слабый голос сержанта, унес все слова в сторону реки. От потока колючих снежинок, бьющих со всех сторон, у них даже не получалось оглядеться вокруг. Соколов бережно передал Федю в руки Бабенко и приказал:

– От дерева ни шагу, я его поищу. Гриша! Гриша!

Ему показалось, что в ответ откуда-то снизу откликается тихий стон или писк. Соколов опустился на колени и пополз вперед на ощупь, проверяя ладонями землю, не лежит ли обессиленный мальчишка в сугробе. Шаг, еще один. И вдруг свежий слой снега под ним наклонился и поехал вниз, так что лейтенант не удержался на ногах и рухнул в темноту ямы, головой вниз. От удара о что-то крепкое в голове раздался гул, а лоб пронзила огненная боль. Соколов взмахнул руками во всю ширь, пытаясь замедлить дальнейшее падение, и вдруг замер. От знакомого запаха дизеля, ощущения бронированного металла под рукой и родных голосов.

– Логунов! Омаев! – выкрикнул он что есть сил, уже понимая, что он скатился вслед за Григорием в яму. От веса снега проломился настил из маскировочных веток, и они друг за другом съехали по аппарели в окоп, который отрыли для «тридцатьчетверки» остальные члены экипажа.

– Алексей Иванович, товарищ командир. – Крепкая рука потянула его дальше по борту в сторону тепла, где под брезентом тлели в ведре угли, обогревая временное пристанище.

– Нет, нет, наверху там Бабенко, с мальчиком. В 30 метрах, по левому флангу, у большой березы. Там метель, он не услышит, его надо забрать. Веревку давайте, я дойду с ней и дерну, когда обратно.

– Сейчас, – под сапогами Омаева загремел бронированный борт.