На лице моем появилась гримаса удивления. Мне тоже последние мгновения казалось, что я вовсе не простой смертный, и что одолевшие меня галлюцинации… не галлюцинации вовсе. А воспоминания. Воспоминания об уже прожитых моментах, как и сны, начавшие посещать меня с первых дней пробуждения в новом мире. Не галлюцинации и не сны. Воспоминания.

— Ты, видимо, настоящий Энвиад, — заключил Георгий Виссарионович. — Ты неуязвим как сам черт, ей-богу! Прошло не больше двух часов, как нас подорвали, но ты выглядишь уже целее чем был до взрыва…

— Мне кажется, я не Энвиад, — сказал я тихо и робко, потому что не хотел верить собственной догадке.

И тут же мозг взорвался калейдоскопом образов, будто хлопушка с конфетти. Галлюцинации, кружившие доселе, казалось, вокруг меня, потоками хлынули в голову, затопили все что можно было затопить. От перегрузки я охнул, скрючился и свалился с койки.

…да, они боятся меня. Меня, Логана, Верховного демона Яугона, генерала крепости Зороностром. Будьте же вы прокляты, люди! Вы назвали меня чертом во плоти и не ошиблись. Да, я демон Преисподней, солдат Ада, прибывший в ваш мир, чтобы подчинить его себе. Вы назвали меня сборщиком душ и не ошиблись, потому что любой, кого коснется смерть от меня, заживо сгорит в котлах Яугона…

Каким-то шестым, если не седьмым-восьмым-и-так-далее чувством я видел ужас, отразившийся на лице Георгия Виссарионовича. Охотник отпрянул от койки, споткнулся о стоящий подле стул и завалился на пыльный линолеум пола. Быстро перебирая ногами и руками, он, так и не догадавшись подняться, стал быстро отползать от меня. Глаза Гоши округлялись с каждой секундой, рот искривлялся в гримасе неподдельного, первобытного, животного ужаса. И вот когда охотник, семенивший не разбирая дороги, уперся спиной в серую стену, украшенную живописными пейзажами Альпийских гор, я, наконец, поднялся, выпрямился во весь рост и…

…да, я Логан, названный Люцифером. Я Люцифер, названный Сатаной. Я тот, кто вызвал Слияние и Судный день…

Внезапно погрубевший, пониженный почти до инфразвука собственный голос я не узнал. Будто бы онемевшие губы раскрылись в странной, непривычной улыбке. Раньше мне не приходилось улыбаться ТАК.

— Я не Энвиад.

Георгий Виссарионович был совершенно бел. Бела кожа, белы волосы, белы даже радужные оболочки глаз. Охотник трясся крупной дрожью.

Он отполз прямо под большое зеркало. И я отчетливо видел свое отражение в том зеркале: обнаженное мускулистое тело, мое тело, будто высеченное из гранита; глаза ярко пылают красными огнями, а туман, струящийся из них, имеет призрачный зеленый цвет. За спиной воздух колышется, ходит волнами, и в том сумрачном движении легко угадать огромные крылья, которые вот-вот появятся, сформируются из ничего.

Прежде чем Георгий Виссарионович потерял сознание, я сказал ему то, что он, впрочем, знал уже и без меня:

— Я не Энвиад… Я тот, кого называют Сатаной…

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ГЛАВА 22

Он помнил, как несколько пуль крупнокалиберного пулемета перебили ноги, затем руку, что сжимала автомат. До сих пор в ушах стоит тот треск выстрелов, до сих пор тело хранит память о той боли, что пришла вместе с ранениями от серебряных пуль. Он не успел воспользоваться уцелевшей рукой, чтобы перехватить автомат и направить его на цель.

Я должен был подохнуть в тот раз, но уцелел. Осознание такого чуда заставляло его верить в свою миссию. В миссию, какую дала ему судьба. Не предавший его Орден, не предавший его Актарсис.

Судьба.

Вот уже семь лет он шел по следу. Семь длинных лет, гораздо более длинных, чем прожитая ранее жизнь. А прожил он немало. И вот сейчас, наконец, по истечении этого периода ему удалось приблизиться к цели своей миссии очень и очень близко.