– Никогда не входи к ней. Ее уста источают ложь.

Девочка заплакала:

– Как может сеньора лгать? Она показалась мне святой… Но ей было так одиноко в темной комнате… Я пожалела ее…

Мерседес крепко прижала к себе малышку, как будто на них обоих внезапно надвинулась грозовая туча. И ведь действительно ядовитый язык злобной старухи может разить, подобно молнии.

От нее исходили невидимые, но пугающие флюиды. Лусеро после последнего разговора с матерью вернулся вне себя и заперся в кабинете, чтобы накачаться допьяна бренди. Это было так не похоже на нового Лусеро, которого Мерседес старалась или, вернее, уже успела полюбить.

Усадив Розалию за стол, где Ангелина выставила свои кушанья, Мерседес, словно разъяренная хищная птица, взлетела по крутой лестнице к покоям доньи Софии.

Там все было по-прежнему. Старуха сидела у окна, обложенная подушками. На то, что невестка ворвалась к ней, даже не постучавшись, старая донья не обратила внимания.

– Я хочу побеседовать с вами, донья София! – сказала Мерседес и без приглашения уселась рядом со старухой на жесткий стул с прямой спинкой.

Такое поведение невестки несколько рассердило старуху. Ее мертвенно-бледные щеки окрасились румянцем.

– Ко мне не входят без стука и не затевают разговоры без моего согласия.

Для нее появление Мерседес было явной помехой мрачным ее размышлениям.

– Я, конечно, виновата, сеньора, простите за мою несдержанность. И я пришла извиниться за пятилетнюю несмышленую Розалию, которая осмелилась нарушить ваш покой. Ей, глупенькой, так хотелось увидеть вас.

– Зачем ты возишься с ней? Она не твой ребенок, – процедила сквозь зубы донья София.

– Но она дочь моего супруга… и ваша внучка.

– Мало ли куда раскидывали свое семя мужчины из рода Альварадо. Позаботься о своем лоне, чтобы оно дало нам наследника. Иначе придется обращаться к Святой церкви с прошением о признании вашего брака недействительным.

Мерседес вскочила, выпрямилась во весь рост.

Она – здоровая и молодая – возвышалась над больной старухой и обрушивала на нее грозные признания:

– Ни одно слово, произнесенное вами, донья София, ни один злобный донос не прервет наши отношения с Лусеро. С тех пор, как он вернулся с войны, мы муж и жена. Он не покинет меня, даже если я бесплодна.

Донья София прошамкала в ответ:

– Бесплодные супруги не раз появлялись в семье Альварадо. И всегда церковь утверждала развод, потому что Господь не одобряет подобные браки.

– Но мой муж сейчас следует по пути Господнему. Он признал свое дитя, рожденное вне брака, он любит меня, свою законную жену.

– О какой любви ты говоришь! – попыталась возвысить голос донья София, но задохнулась и продолжала хриплым шепотом: – Все мужчины рода Альварадо – развратники, насмехающиеся над священными узами брака, которыми нас, женщин, связала церковь. Если ты желаешь остаться хозяйкой Гран-Сангре, которой стала благодаря трудам своим в его отсутствие, так роди ему сына. Моли об этом Господа, несчастная жена…

Донья София прикрыла веки, давая знать, что разговор с невесткой закончен.

Мерседес ушла из покоев старухи с тяжелым ощущением. Правда была высказана ей в лицо, и отрицать это было невозможно.

Жуткое чувство одиночества в наступающих тревожных сумерках охватило ее. Она отправилась на конюшню, жестом отпустила слугу, предлагавшего ей помощь, оседлала лошадь и выехала за пределы поместья к ближайшим холмам.

Местность и ей, и лошади была знакома, дорога наезжена. Буффон выразил желание сопровождать ее и с лаем носился по кустам, вспугивая притаившихся там на ночь птиц.