«Он наслаждался там, на войне», – с отвращением подумала Мерседес и спросила:

– Тебя и вправду возбуждает пролитая кровь? Неужели тебе нравится убивать?

Она вспомнила, как наглухо замыкался в себе Николас при малейшем упоминании о войне.

Лусеро перегнулся к ней через стол и стал похож на пантеру, изготовившуюся к прыжку.

– А тебя это пугает? – От него так и веяло опасностью.

Мерседес осталась неподвижной, не вздрогнула, не отстранилась.

– Нет, – сказала она спокойно, – но мне это отвратительно. Я достаточно хорошо познакомилась с войной здесь, в Соноре, чтобы понять, какое это грязное дело. Я отстояла гасиенду от набегов и хуаристов, и имперцев. Солдаты! Они так себя называли. Бандиты, мерзавцы – вот кто они на самом деле!

Ее откровенное презрение охладило его порыв.

Лусеро вернулся на место и залпом допил бокал. Но глаза его – о, эти хищные глаза, – они по-прежнему горели, как угли.

– Ты так же тверда в своих убеждениях, как и моя дражайшая мамаша.

– Ее убеждения отличны от моих, и наши мнения ни в чем не совпадают, – возразила Мерседес.

– За исключением вашей общей нелюбви ко мне. Я вам обеим омерзителен.

«Продолжает ли он меня дразнить, или уже перешел к угрозам? Лучше сделать вид, что я не замечаю, как нарастает в нем раздражение», – мелькнула у нее мысль.

– Я не могу отвечать за донью Софию и за ее чувства к тебе. Ты можешь узнать от нее все сам, если почтишь ее визитом. По-моему, тебе следует навестить мать.

– О, я это сделаю непременно, когда сочту нужным, – небрежно откликнулся Лусеро.

Смена его настроения происходила непредсказуемо и неуловимо. В этом было особое коварство.

Мерседес кое-как справилась с едой, положенной на тарелку.

– Если ты великодушно простишь меня, я тебя покину. Женщины в моем положении не только много едят, но и легко устают.

Она встала из-за стола, но он продолжал сидеть, не сделав даже попытки помочь ей отодвинуть тяжелый стул, что диктовалось правилами обычной вежливости.

Ссутулившись над вновь наполненным бокалом, Лусеро равнодушно пробормотал:

– Ангелина огорчится, что ты не отдала должное ее пирогу.

Ясно было, что сказал он это просто так. Мысли его были далеки от огорчений кухарки по поводу нетронутого десерта и прочих домашних дел.

– Я съела гораздо больше, чем ты. Пирог мне уже не по силам. Спокойной ночи, Лусеро.

Кажется, ей удалось расстаться с ним на тихой ноте и вполне мирно, и Мерседес была довольна этим. Она пересекла столовую размеренным шагом, с прямой спиной и высоко поднятой головой.

Он не последовал за ней.

Маленькое сражение, которое она вела за столом с Лусеро, ей удалось выиграть. Странно, как легко срывается с ее губ это имя, когда перед ней настоящий Лусеро. Называя Николаса Лусеро, она постоянно испытывала какое-то таинственное внутреннее сопротивление.

Николас Форчун… Американец? Скорее всего, да. Акцент, с которым он произносил английские фразы, отличался от британского произношения.

«Теперь я знаю его имя, но ничего не знаю о нем самом. Только то, что я люблю его и жду от него ребенка».

Кто он и почему согласился на чудовищную аферу, предложенную Лусеро? Из-за поместья? Она не исключала такого варианта. Лусеро был вполне способен сочинить сказку о несметных богатствах Альварадо. Вероятно, Николас клюнул на эту наживку, рассчитывая пожить хоть какое-то время в роскоши.

Какова же ирония судьбы в том, что истинный хозяин, дон Ансельмо, высосал из Гран-Сангре все соки, истратил последние песо в борделях и игорных домах Эрмосильо, а самозванец Николас тяжким трудом возродил Гран-Сангре.