Николас удивленно приподнял бровь:

– Ты рассуждаешь как заправский солдат.

– Я научился принимать все, что судьба мне пошлет. Не думаю, что Господь и его ангелы больше интересуются каким-то табунщиком, чем солдатом. И тот, и другой им одинаково безразличны. Это лишь глупые пеоны молятся Богу и надеются впустую, что Бог их услышит.

Он начал скручивать сигарету. Николас сделал то же самое.

Они покуривали и прикладывались к бутылке в обоюдном молчании.

– Я расскажу вам историю о пеонах в Пуэбло-Сан-Исидор.

От выпитого мескаля глазки старика заискрились.

– Это поместье моего соседа, старого дона Эстебано? Не так ли? – спросил Фортунато.

– Да. Но эту злую шутку судьба могла сыграть с любым, кто трудится на земле. Не берусь утверждать, что это чистая правда, но…

Старик напустил на себя простодушный вид и начал свой рассказ:

– Как раз накануне сева пеоны пришли к священнику и попросили разрешения вынести на поле статую их святого покровителя, чтобы солнце хорошо прогрело пахоту и урожай стал бы богатым. Священник дал согласие, и они так и поступили. Зерно пошло в рост, и молодые побеги наливались соком на славу, но затем солнце раскалилось докрасна, наступила страшная засуха, и растения стали хрупкими, ломкими.

Опять крестьяне пристали к священнику и потребовали у него статую Богородицы. И опять тот согласился, и Святую Деву поставили в поле, чтобы она на этот раз вымолила дождь. Что ж, дожди начались, но не такие, о которых они просили, а разверзлись хляби небесные, и жуткий ливень зарядил на много дней. А когда он наконец прекратился, все злаки прибило к земле. Весь урожай погиб. Остался лежать в грязи и сгнил на корню.

В третий раз пришли селяне к священнику. Теперь уже за статуей самого Иисуса Христа.

«Боже мой! – вскричал падре. – О чем вы будете молиться теперь – о дожде или о солнце?»

«Нет, – ответил староста. – Мы хотим отнести Иисуса в поля и показать ему, какая у него неразумная мать».

Пока Фортунато от души смеялся, Хиларио добрался до донышка бутылки.

– Как я сказал вам, патрон, это всего лишь безобидная сказочка.

Сквозь смех Ник предупредил старика:

– Не думаю, что падре Сальвадор одобрит ее, если услышит.

– Тьфу! Он-то, конечно, взовьется до потолка, наложит на всех такую епитимью, что мозоли на коленях у нас станут потверже, чем на руках.

– Он и мою мать заставлял молиться без устали, насколько я помню, – поделился Ник со стариком сведениями, почерпнутыми из рассказов Лусеро о своем детстве и юности.

Хотя Лотти Форчун не увлекалась религией, но между братьями было то сходство, что оба они страдали от равнодушия к ним матерей.

– Она привезла его с собой как личного исповедника, когда явилась, чтобы обвенчаться с твоим отцом. Он предан только донье Софии, а на остальных ему наплевать.

– Думаю, что он настраивал мать против отца.

– А вашего отца против вашей супруги. Впрочем, не мое дело судить о том, что творится в Большом доме. Это мескаль развязал мне язык.

Вялость Ника как рукой сняло. Он уставился на старика.

– Дон Ансельмо и падре Сальвадор терпеть не могли друг друга. Кого же священник стал поддерживать в домашних ссорах?

Хиларио чувствовал себя неловко. Глупо было с его стороны начать выступать в защиту молодой патроны, зная, что дон Лусеро относится к жене с не меньшим презрением, чем его отец относился к донье Софии.

– Ваша жена впряглась в ярмо после вашего отъезда на войну.