Мерседес вцепилась пальцами в простыни и постаралась увести мысли неизвестно куда, лишь бы подальше от Лусеро, который на правах сильного самца властвовал над ней, утверждая свое владычество и сотворяя, вероятно, их общее дитя.

Да, дитя! Это единственное доброе дело, которое они могут сотворить вместе. Он сделает ей ребенка, такого же, как Розалия, чтобы она растила и любила его. Мерседес стала придумывать ему имя, чтобы только отвлечься от того, что он вытворял с ее телом.

Николас ощутил ее податливость, ее ответную тягу к нему, но его сущность уже рвалась к свободе от сдерживающих оков. Зная, что она не готова к окончательной сдаче, он углубился с торжествующим напором в ее лоно и отдался глубинным мужским инстинктам, пока все мерцающие скопления звезд Вселенной не закружились в его мозгу.

С протяжным возгласом триумфа он изогнул спину и излил свое семя в ее глубины, а затем затих, упав на нее всей тяжестью.

Его кожа стала скользкой от пота, специфический мужской запах пропитал прохладный ночной воздух. Он не был ей неприятен, но каким-то образом вызывал у нее странное раздражение, как и ощущение пустоты, когда его плоть рассталась с ее телом.

По-прежнему прерывисто дыша, он откинулся на спину, мускулистой рукой прикрыл глаза. Дрожа от внезапно охватившего ее озноба, Мерседес оглядела фигуру мужа, занявшую почти все пространство широкого ложа.

Ее взгляд скользнул по недавно полученным багровым рубцам, открывшимся от напряжения и теперь сочащимся кровью. Его кровь попала и на ее кожу, но она была уверена, что он не ощущает боли, а лишь только примитивное животное удовлетворение, которое самой ей еще ни разу не довелось испытать.

У нее же осталась прежняя ноющая боль в животе, стягивающая мышцы, терзающая ее еще более свирепо, чем это было в предыдущий раз.

Будь он проклят! Мерседес страдальчески вздохнула и, застонав, сделала попытку выскользнуть из постели, но он сжал ее запястье, едва она коснулась ногами пола.

– Ты будешь отныне спать здесь, – заявил Ник, потянув ее на себя, и ей пришлось вернуться на прежнее место. – Неужели тебе так противно быть со мной рядом?

– Я замерзла. Я только хотела взять свою рубашку.

Он усмехнулся:

– Для тепла тебе рубашка не нужна.

Ник придвинулся к ней, укрыл ее и себя одной простыней.

– Я позабочусь о том, чтобы тебе стало тепло.

Она молча нырнула под гостеприимный покров. Тело Ника излучало благодатный жар, и Мерседес чувствовала себя завернутой в уютный кокон. Но все же успокоение не пришло к ней. Она томилась от желания чего-то ей неизвестного и страшилась себе в этом признаться.

В комнату украдкой проник рассвет. Лучи низкого солнца изгнали из дальних углов последние ночные тени. Николас проснулся сразу благодаря приобретенной на войне привычке. Сон мгновенно покинул его. Ясным взором он уставился в окно, но остался лежать в неподвижности, не тревожа спящую Мерседес и наслаждаясь ее близостью.

Ее сердце билось в унисон с его сердцем. Если бы только их мысли так же совпадали! Со временем Ник научит ее с радостью воспринимать то, что он дарует ей. Он не требовал от нее ничего большего, понимая, как нелегко ей привыкнуть к тому, что теперь происходило между ними. Ему казалось, что он дает ей все и Мерседес сама виновата в собственной пассивности.

Понятие «любовь» отсутствовало в словаре Николаса Фортунато. Но тогда как назвать чувство, испытываемое им к крошке Розалии? К тем детям, которых он и Мерседес совместно произведут на свет? В состоянии ли он полюбить их всей душой? Странно, что Ник сразу же проникся родственными чувствами к дочери Лусеро. Он, который никогда не общался в детстве с другими детьми, а жил в жестоком мире недоброжелательных, суровых взрослых людей. Когда он явился сюда, перспектива родить наследников Гран-Сангре, конечно, занимала его мысли, но это было дело будущего, он откладывал все размышления на этот счет на более позднее время, но то, что Николас испытал, беря на руки и прижимая к себе Розалию, настроило его на совсем иной лад.