– Думаешь, самый красивый тут? – буркнул он. – Мне дружинники обещали все кости вынуть, если с тобой чего станет. Не за тебя старался.

Они не могли сойтись характерами, даже будучи замкнутыми в тесную клетку и деля на двоих миску с похлебкой. Разговаривали редко, разве что от скуки, про себя каждый молчал – оба они не доверяли друг другу.

Крэйн, опустошенный болью и черным отчаянием, не обращал внимания на товарища по несчастью, предпочитая Эно напролет лежать без движения, глядя в низкий серый потолок. Багой, за простоватой грубостью которого прятался острый, хоть и своеобразный ум, тоже предпочитал не смотреть на Крэйна, считая его гордецом. Они были слишком разными и даже общее уродство скорее оттолкнуло их друг от друга, чем сблизило.

Наполненные серой тишиной Эно и черные глухие Урты сказались на Крэйне. Он уже не чувствовал себя человеком, скорее, каким-то лишенным разума придатком, в котором не осталось ни силы, ни чувств. Мысли его, раньше послушные и острые, как лезвия, теперь катились тугой медленной волной, перемалывая все, чего касались, словно смертоносные порождения морских глубин, которые изредка выбрасываются на берег. Разум его был мертв и безмолвен, иногда Крэйну казалось, что вместо мозга у него в голове плещется жидкая жирная баланда вроде той, что они получали каждый Эно.

– Чегой-то он? – с любопытством тыкал пальцем из соседней клетки безносый косоглазый Пейт. – Помирает?

– Живет, – махал рукой вечно бодрый Багой. – Свыкнет, как отойдет.

– Долго он.

– Тебя б так отрисовали, как его… Морду-то видел?

– А то! Страх подземный, ну как кожу всю содрали. Мне б такое – удавился бы хоть и руками…

– Завали рот, если откинется – нам всем от дружины попадет. Он теперь самый верхний тут, гостей первым делом к нему ведут, видал? Верхний экс… эксконат в нашем соборище, сам слышал.

– Шэд уродов, – хихикнул Пейт, кося свои крошечные глазки. – Шэд уродов, во! Командир над нами.

Крэйн, не глядя, бросил в него миской, промахнулся, но вставать не стал.

Гостям его действительно показывали первым, хотя новые люди появлялись в тор-склете не чаще, чем раз в два или три десятка Эно.

Обычно это были молодые и полные изящного достоинства шэлы более или менее знатных родов Триса, иногда их сопровождали молодые девушки с подведенными по здешней моде глазами. Опасаясь приближаться ближе к решетке, они стояли, шушукаясь между собой и бросая на Крэйна полные восхищенного отвращения взгляды. В этих взглядах был свежий воздух, добрый густой и ароматный фасх, тонкотканые талемы. Попадая под их действие, Крэйн не только чувствовал себя замурованным в серой клетке чудовищем, но и был им.

– Арьт, щеку… – шептала какая-нибудь девушка, стыдливо прячась за спину очередного шэла, щеголявшего новенькими эскертами за спиной. – Посмотри на щеку…

Тот снисходительно кивал, мужественно закрывая ее широкой грудью. Были и другие, которых Крэйн ненавидел еще больше.

– Какой ужас! Мне кажется, это бесчеловечно. Не правда ли? Разве можно держать людей вот так… Ну как дикие звери, действительно. По-моему, это ужасно.

Жалость текла на него, как кипящая смола на незарубцевавшиеся раны.

Жалевшие его прекрасные шаббэл и шэлы уходили, сопровождаемые гулким мерным перестуком сапогов дружины, а Крэйн оставался лежать в своей клетке. Поначалу он не хотел показывать свое лицо посетителям, кровь всего рода Алдион кипела в его жилах, когда он представлял себя в качестве беспомощного циркового уродца. Крэйн ложился лицом вниз и лежал так, пока любопытствующие не уйдут, но светлый шэд Трис имел богатейший опыт по усмирению своих питомцев.