– Тайлебу нажевался? – презрительно сплюнул урод. – Тебе даровая похлебка поперек горла встала? В ывар-тэс заспешил?

– Не кричи. – Крэйн взял его за плечо, встряхнул. Ощутив на себе твердую руку и взглянув вблизи в его глаза, Багой обмяк.

– Куда бежать? – прошептал он, испуганно косясь на спящего в своей клетке Пейта, который во сне беспокойно выворачивал шею. – Сам на колья иди, мы без тебя. Тебя дружинники по пальцам в ывар спустят. Иль у тебя Ушедшие в заступниках?..

– Не хочу гнить заживо. Мы сможем выбраться из тор-склета и покинуть Трис. А там дружинники шэда нам не указ. И будет тебе твоя миска похлебки, с мясом вместо гнилой танги. Разумеешь?

– Эге.

– Ты мужчина, а не тварь из калькада, до самой смерти будешь позволять, чтоб на тебя пялились, как на диковинное животное? И сдохнешь в своей соломе? Ну, ты!

– Ишь разголосился, – проворчал Багой, отстраняясь и с опаской косясь на помятое плечо. – Что ты раньше такой смелый не был, а? Дурак ты, вот кто. Не буди народ своими глупостями, тебе отсюда ход один – по коридору, да только не ногами, а на руках. Отсюда живыми не выходят.

– Потому что не пытаются. Вы живете здесь, как забредшие на поле тайлеба одурманенные шууи.

– Зато кончим своей смертью! Тут закон таков – смерть у каждого своя. Хошь выбираться – других за собой не тащи, не твое это дело. А дураков живот себе пороть заради глупости тут нет. Сам и ступай. Бежи.

– Один я не смогу, – терпеливо сказал Крэйн. – Одному мне даже из клетки не выбраться. Мне нужны люди. Много людей.

– Три десятка? – Багой, обретя обычное спокойствие, скрипуче хохотнул. – Ну иди, поищи таких! Сказано же тебе – отсюда выходят только на руках. Живым отсюда ходу нет.

– Мы попытаемся. Найди в себе смелость, сырая душа!

– Смелость?.. Э, брат, для того чтоб на смерть наступить, смелость не требуется. Коль у тебя смелости много – проживи тут хоть три тысячи Эно, тогда и будешь разумничать. Я в этой жизни ничего не боялся, ни когда на хегга шел, ни когда в переулках стис прямил. И я в отличие от тебя разума-то за свою житуху набрался. Любая жизнь, хоть она горше недобродившего фасха, лучше, чем получить два локтя хитина в брюхо. Будь смелым, чтоб терпеть эту жизнь, а не скулить, как побитый шууй о свободе. Вот она, твоя свобода! – Он пнул худой ногой ворох сырой соломы. – Жри ее, пока есть! Как помрешь – свободы у тебя не будет, верно?

Крэйн прикрыл глаза и несколько раз медленно вдохнул и выдохнул.

Трусливый разглагольствующий старикан явно напрашивался на то, чтоб ему скрутили шею, но он понимал – если путь наверх найти действительно можно, ему нужны будут люди. Терять соседа, пусть даже такого, непозволительная роскошь. Кроме того, в чем-то Багой был прав, была в его словах какая-то трезвая, выработанная грязными улицами и возрастом, нотка. И она заглушала все громкие слова Крэйна о свободе и гордости.

Прошло четыре Урта, прежде чем он понял, что легче зубами проложить путь из подземелья, чем убедить Багоя – тот лишь скалил зубы и продолжал свою вечную песню. Крэйн пытался завести подобный разговор с соседями, но те, относясь к странному уроду настороженно и с опаской, предпочли отказаться сразу.

Долгая бездеятельность зарядила его рвущейся на свободу энергией, каждый день, проведенный в собрании уродов, казался тупым деревянным гвоздем, вогнанным в тело. Стены и потолок давили на него, обычные запахи, к которым, как он думал, он привык, вызывали тошноту и слабость.

Теперь Крэйн думал только об одном – как покинуть это место, и даже месть Орвина казалась давно забытой и смешной.