– Ишь, спать он будет… – Багой громко сплюнул обсосанную скорлупу и довольно рыгнул.

Багой был уродом. Скальп его, сорванный лапой хищника еще в юности, сросся неправильно и висел складками, почти закрывая один глаз. Нос смотрел набок, а вместо щеки зияла черная дыра, в которой видно было ворочавшийся багровый язык.

Уродство его не было плодом аулу, много тысяч Эно назад он по неосторожности наткнулся на голодного хегга. Ему удалось уйти, и отделался он достаточно легко. В мир уродов Триса Багой попал случайно, когда стражники поймали его на грабеже в городе. Это могло закончиться для него ывар-тэс, но второй раз Ушедшие сохранили ему жизнь, и Багой, несмотря на достаточно зрелый возраст и опыт нищего бродяги, сохранил веру в Ушедших и справедливость.

– Сколько можно спать? Ты всю жизнь свою проспишь.

– Пшел… – Крэйн перевернулся на другой бок.

– Пожрать тебе дать? У меня завалялось. Э, чуешь?

– Сам ешь.

– То «хватит жрать», то «сам ешь». – Багой пожал плечами и прислонился спиной к стене. Взгляд его стал задумчив. – Слышал, два Эно назад еще одного гостя поймали? Говорят, одной руки нет и вместо одного глазу – ухо. Как тебе такое? Не иначе к нам присадют, это я тебе верно говорю. С начала передали, с третьей клети, там Доик сидит, у него приемыш бывший в слугах… Представляешь – ухо вместо глаза, а? Каково? Крэйн!

– Чего тебе?

– Чего ты молчишь?

– Сплю. Отлезь.

– Ты слушай. – Багой заволновался, сплюнул прилипшую к губе кожуру, придвинулся ближе. – Опять худо иль что? Жжет?

– Нет, нормально. Спать хочу.

– Ты ж третий десяток Эно подряд дрыхнешь, куда в тебя столько?

– Мое дело. Отлезь.

– «Отлезь», «отлезь». – Багой, обиженный в лучших чувствах, отошел. – Привыкнешь еще. Думаешь небось, что жизнь тут и закончилась, да? А вот не закончилась. Жить тебе здесь еще десять десятков Эно и еще больше. Жизнь твоя не там, – он ткнул кривым грязным пальцем в сторону коридора, – а здесь. И жить тебе здесь до самой твоей смерти.

«А ведь прав он, – ляпнул внутренний голос. – Это и есть твоя новая жизнь. В качестве личного уродца светлого господина Асенефа шэд Трис. Привыкай». Серый мир вокруг него шелестел соломой и звенел отдаленными нотками злых и ленивых голосов. Этот мир не отпускал никого. Но при одной мысли, что с ним надо будет смириться, подчинить ему самое дорогое, что есть в жизни – свободу, – стать частью этого серого душного вместилища уродов, делалось настолько гадко, что Крэйн, забывшись, впивался пальцами в соломенную подстилку. Только не он! Пусть жрут свою похлебку эти недоноски с мочой вместо мозгов, пусть пялятся из-за решетки на славных гостей господина Асенефа, этот путь не для него. Не сможет он умереть на гнилой подстилке в темном сыром углу.

Струпья на лице подживали, хотя прикоснуться к коже было невозможно.

Крэйн давно не видел зеркала, но брезгливый ужас в глазах окружающих уродов и прислуги, разносившей еду, стоил многого. Среди этих одноногих, рванолицых, заеденных разлапицей и лишаем существ, весь день валяющихся на своих подстилках и вяло переругивающихся через решетку, он был на особом положении. Поначалу ему действительно было худо, добро еще – Багой менял мокрую тряпицу на воспаленном лице, сохранял ему долю похлебки, хоть и изрядно уменьшая ее при этом. Когда Крэйн сухо поблагодарил его, нищий лишь сплюнул.

– Думаешь, самый красивый тут? – буркнул он. – Мне дружинники обещали все кости вынуть, если с тобой чего станет.