Аулу!

Человечек встрепенулся, пухлая детская улыбка избороздила его гладкое лицо, глаза сонно моргнули. Несмотря на глубокую старость – аулу было не меньше пяти десятков, – двигался он быстро. Но движения эти были не человеческими – быстрые, несогласованные, в разном ритме, отчего казалось, что аулу смешно танцует, отставляя ноги и виляя ягодицами.

Руки дергались, пытаясь поймать что-то несуществующее перед лицом, глаза весело подмигивали. Но в этой нелепой несуразности, в пародии на человека, было больше ужаса, чем способно вместить человеческое тело.

Это был аулу. Лишенное рассудка чудовище, порождение бесцветных глубин царства ненависти и боли. Человек, познавший с младенчества столько пыток на своем теле, что забыл даже свое имя. Если его когда-то имел.

Быстро пропрыгав к Крэйну, аулу остановился напротив него и, покачиваясь, заулыбался, оттягивая уголки рта короткими сильными пальцами. Крэйн сжался в комок, стараясь держаться от него подальше.

Бейр со спокойствием, если эта тварь попытается к нему прикоснуться…

– Кальбак, как считаешь? Мне кажется, справа лицо нашего шеереза можно выгодно подправить. Скажем, можно использовать разведенный сок тальпея. Конечно, придется сначала основательно поработать лезвием, но следы должны быть похожи на те, что на левой стороне, верно?

– Вак-к! Кабин и-и-и-ири иан! – радостно пробулькал аулу, гладя себя по шее. – Виа-а-а-л!

– Кажется, ему нравится мысль, – улыбнулся шэд. – Думаю, от этого наш шеерез должен только выиграть. Я отведу ему почетное место в своем зверинце. Как только он оправится, конечно. Канен, ты будешь лично следить за его здоровьем. И отвечаешь собственной шеей!

– Как будет угодно моему шэду, – склонился лекарь.

Факелы мигнули и поплыли перед глазами.

– Да, так и сделаем. Начнем сейчас же, к чему приготовления…

Только тогда Крэйн закричал.

Он опять умирал. Он варился в бесцветных водах боли и боль была везде.

Она заполняла его, как кипящая вода – пустой глиняный кувшин. Призывая смерть, он метался в бреду, жалкий, как выброшенная на берег растерзанная медуза, но рассудок его был слишком далеко, чтобы он отдавал себе отчет в собственных действиях.

Боль была разнолика и вездесуща. Она составляла мир, и само тело Крэйна было не больше, чем ее порождением.

Он хотел умереть, но в бесконечном водовороте смерть потеряла значение.

Он был затерянной песчинкой в нестерпимом полыхании огня.

Он замерзал, охваченный со всех сторон ледяной коркой.

Его тело распадалось на части, тронутое гниением.

Тупые шипы пронзали его кожу.

Он умирал.

Когда сознание вернулось к нему, он был слишком слаб, чтобы говорить.

Единственное чувство, не отказавшее ему, обоняние, донесло затхлый запах горячей похлебки и мочи. Боли, как ни странно, не было, лишь лицо невыносимо жгло, словно на него высыпали полную лопату горячей золы.

Крэйн застонал. У него не было сил даже чувствовать, внутри он был пуст и прозрачен, как свежевыпотрошенный карк. Он не знал, уцелели ли его глаза, потому что не помнил, что значит быть зрячим – весь его мир составляли переплетения разноцветных вспышек и скользящие холодные ленты. Прошла целая вечность, прежде чем ему удалось застонать.

– Тихо. – Голос упал на него сверху твердыми тяжелыми комьями, придавил его к неровному полу.