– Я подожду здесь, снаружи, – сказала Дебора. – Так будет лучше, господин Морли. Я бы не хотела, чтобы меня увидел Ричард Мейнард.

Ее вновь охватил страх; честная, добропорядочная сторона ее натуры заявила о себе, преодолев еще несколько минут назад обуревавшие ее низменные желания.

– Глупости, – сухо ответил Роберт. – Зайдите и хоть немного отогрейтесь, прежде чем мы вновь отправимся в путь. Слуги уже спят, и никто вас не увидит. Мы пробудем здесь всего несколько минут.

Не дожидаясь ответа, он снял Дебору с лошади, подчеркнуто стараясь не касаться ее своим телом.

Они вошли в дом; от ярко пылающего в печке огня исходило гостеприимное, влекущее тепло, и Дебора, не обращая внимания на Роберта, поспешила подойти поближе и протянула к огню руки. Она отдавала себе отчет в том, что находится наедине с мужчиной, дурная репутация которого была притчей во языцех в их краях. И вдруг, к своему ужасу, она услышала собственный голос, кокетливо произнесший:

– Как здесь тепло и уютно, господин Морли. Какая жалость, что мы должны опять выходить из дому.

Ей казалось, что она со стороны смотрит на то, как та, другая, соблазнительно улыбаясь, медленно подходит к Роберту. Какой-то голос внутри нее отчаянно закричал: «Помогите! Этого не может, не должно быть! Спасите!» – но та, другая, уже всем телом прижалась к наследнику Глинда. Не произнеся ни слова, Роберт Морли подхватил ее на руки и понес в спальню.

Глава двадцать третья

Замысел новой пьесы, зревший в голове Тома Мэя и не дававший ему покоя, заставил его проснуться сразу после полуночи. Он уже совершенно ясно видел, какой должна быть будущая героиня, и не успел первый луч солнца пасть на землю, как Том уже знал, какие причины толкнут главного героя на злые, порочные поступки. Туманные контуры пьесы вырисовывались все яснее и яснее, и юному автору ничего не оставалось, как вылезти из постели и, засветив столько свечей, сколько нашлось в комнате, сесть за стол и набросать общий план комедии и самые первые, самые важные строки. И только когда лучи великого светила уже начали пробиваться сквозь занавеси, Том, наконец, отложил перо и подошел к окну, чтобы взглянуть на пробуждающееся утро.

Над холмами прошел дождь, не тяжелый, затяжной ливень, а мелкий весенний дождик, живой и веселый, после которого начинают бурно расти папоротники, земля становится чистой и пахнет свежестью, зеленеют склоны холмов и на них появляются желтые крапинки нарциссов. Этот дождик отмывает от грязи бараньи шкуры, и в долинах Суссекса начинает остро пахнуть чистой овечьей шерстью.

Поэту, увидевшему рождение такого утра, оставалось только немедленно оказаться на лоне природы. С чувством приятного принуждения Том надел самую простую и грубую одежду и направился в конюшню. Во дворе еще никого не было, лишь в пекарне уже кипела работа, и из приоткрытой двери сочился соблазнительный аромат горячего хлеба. Что могло быть приятнее в это чудесное утро, чем взлететь на своего гнедого и, слушая, как звонко стучат по булыжникам его копыта, отправиться исследовать весенний день? Оставив позади Мэгфилд, Том направился к Бивелхэмской долине, принадлежащей Рэйпам из Гастингса и не входящей во владения сэра Томаса Мэя. Глядя вокруг и чувствуя, как трепещет от восторга его артистическая натура, Том вновь и вновь убеждался, что он не такой, как другие; что он способен чувствовать так остро и ярко, как это дается только поэтам. Он впитывал в себя это золотое и зеленое утро; поля, казавшиеся укрытыми гигантской зеленой шалью; ясное, цвета только что отлитой золотой монеты, небо, все эго капризное великолепие, которое в любую минуту, словно по мановению руки, могло слюниться громом, молнией и дождем.

Но сегодня Том, важный, как всякий писатель, придумавший новый сюжет и начавший успешно воплощать свой замысел, склонен был замечать только красивое, плавную линию холмов, прозрачность бескрайнего неба, свежесть воздуха, приятным холодком обдающего щеки.