Твой ужасно спешащий СЫН».

Данте повернулся к Ханне. Она была в ярости.

– Можете идти, – сказал он, махнув рукой. – Подпись я поставлю сам.

– Не стоит утруждаться.

Ханна поднялась, направилась к камину и, скомкав письмо, бросила его в огонь.

– Какого дьявола? – заорал он.

– В мои обязанности входит записывать музыку, – ответила она с презрением, – а не писать письма, которые могут разбить сердце вашей матери.

Данте отвернулся.

– Нет никакой необходимости разбивать сердце моей матери, мисс Грейстон. Я уже сделал это.

Глава 5

Остен Данте был в ярости. Зачем он позволил Ханне Грейстон бередить раны, о существовании которых никто не знал?

С того самого дня, как он покинул Остен-Парк, ему ежедневно приходили письма от семьи. Они проследовали за ним через весь континент, потом в Рим и Венецию, Швейцарию и Испанию.

Боль была так велика, что он бросал их нераспечатанными в огонь, глядя, как шипят и плавятся восковые печати. Это было все равно что предать огню собственное сердце. Но выбора у него не было. Куда тяжелее смотреть день за днем на эти письма – свидетельства того, как сильно он их оскорбил.

Порой он распечатывал письма, чтобы провести пальцами по строчкам, почувствовать себя ближе к людям, которых любил и, несмотря на это, разочаровал. Ему хотелось знать, что пишут родные о своей жизни, частью которой он являлся когда-то.

Содержание писем могло стать для него радостью и одновременно пыткой, могло усилить чувство его вины. Вернуть его в прошлое – в тот ужасный день, когда он покинул их, поклявшись никогда больше не возвращаться.

Он взял со стола бриллиант, переливавшийся всеми цветами радуги. Это был его подарок матери ко дню ее рождения.

Она с благодарностью принимала подаренные отцом цепочки и жемчужные ожерелья, хвалила рукоделие дочерей.

Но никто, кроме Остена, не понимал, чего жаждет ее душа. Необычные бабочки, хранившиеся в склянках, спрессованные редкие красивые растения, располагавшиеся под стопками книг, камни, которые предстояло рассмотреть и изучить, а также исследовать с помощью научных журналов, над которыми она сосредоточенно проводила так много часов.

Камень, который он собирался подарить матери, находился у него кармане, завернутый в носовой платок, когда он покидал Остен-Парк тем мрачным утром.

Данте сделал свой выбор, выбор мужчины, пожертвовав восторгами юности.

Теперь этот выбор казался еще более мрачным на фоне того, как Летти восторженно писала о браке с человеком, которого Остен никогда не видел, и горя Мэдлин по поводу смерти обожаемой собаки. Остену следовало бы быть там, чтобы как следует заняться этим Фицхербертом и удостовериться, что он достоин руки его сестренки. Ему следовало быть там, чтобы утешить Мэдди. Самому прокрасться на церковный двор и похоронить ее любимца. Он подарил ей этого щенка на то последнее Рождество, которое они отпраздновали всей семьей.

А мать, Господи, ее смелость, ее печаль... он ощущал их, ему так ее не хватало.

Черт бы побрал эту Ханну Грейстон! Он позвал ее для того, чтобы задать вопросы, на которые он имел полное право, ведь она живет у него в доме. Но она отразила его удары, как опытный фехтовальщик, обратив против него его же собственные слова, вызвав воспоминания и усилив чувство вины. Зачем он согласился прослушать эти письма?

Он надеялся вопреки здравому смыслу получить хоть несколько строчек от человека, который ни разу не напомнил ему о себе за все это долгое время.

Но Данте слишком хорошо знал своего отца – его непомерная гордость передалась Остену по наследству вместе с музыкальным даром, который явился для Данте своего рода проклятием.

Данте бросил камень на стол.