Мальчики обычно садились на лошадей еще до того, как начинали ходить. Неужели этот бедняжка никогда не ездил на лошади? Ну что ж, Остен быстро его научит.

Лучше всего побыстрее посадить его на лошадь, пока он не сообразил, с какой высоты придется падать. Если Остен что-то и знает о мальчиках, то не пройдет и десяти минут, как Пип будет ликовать.

Данте махнул хлыстом, и грум подвел лошадей. Остен сжал поводья своей лошади.

– Уидерз, помогите Пипу сесть в седло.

– П-п-пожалуйста, – заикаясь, произнес Пип, – я...

– Ты прекрасно справишься, мальчик. Закат кроток, как ягненок.

Данте взлетел в седло и повернулся, чтобы посмотреть, как Уидерз сажает мальчика на лошадь. Лицо малыша стало серым, глаза наполнились ужасом.

Данте нахмурился. Неужели он совершил ошибку? Но времени на раздумья не было.

В это мгновение из груди ребенка вырвался какой-то странный звук.

Данте охватила тревога.

– Какого черта? Уидерз, снимите его, что-то не так!

Грум попытался сделать это, но пальцы мальчика вцепились в гриву коня, словно абордажные крюки. Мерин качнулся в сторону, поднимая и опуская голову и дергая поводья, которые все еще держал грум.

Данте соскочил на землю.

– Подержите Заката, – приказал Данте груму и схватил руки Пипа. Они были ледяными.

Данте с трудом их разжал и снял ребенка с лошади. Пип задыхался, его губы посинели.

– Позовите мисс Грейстон! – завопил Данте. – Уидерз, возьмите Огнеборца и поезжайте за врачом. Скорее!

Данте прижал мальчика к груди и вбежал в дом.

Он положил ребенка на диванчик, пытаясь расстегнуть ему рубашку. В этот момент вбежала Ханна. Ее лицо окаменело от испуга, но она схватила руки Пипа, нисколько не удивившись.

– Черт, с ним что-то случилось! – воскликнул Данте.

– Это одышка.

– С ним раньше такое бывало?

– О, много раз. Так много... но, Пип, ты же так хорошо себя чувствовал, ангел мой! Что тебя взволновало?

– Л... лошадь, – прохрипел ребенок, прижав кулачок к груди. – Я...

– Снова кошмар? Никто больше не заставит тебя подходить к лошади. Разве я тебе этого не обещала?

– Я просто посадил его на эту проклятую лошадь, – сказал Данте.

– Вы посадили его на лошадь? Не спросив меня? Как вы могли? – Ханна едва сдерживала гнев.

У Остена горели щеки.

– Я просто хотел вывести его на солнце! – оправдывался Данте. – Господи, ведь он прячется в комнате, как привидение! Откуда мне было знать...

На ресницах Ханны блеснули слезы. Она восприняла слова Данте как оскорбление.

– Разве он не сказал вам, что боится?

Он пытался. Теперь Остен был в этом уверен. Но Данте так рвался к цели, что не обратил на это внимания.

– Прости... Нанна... Хотел быть мужчиной... боялся... – Пип прохрипел его же собственные слова. Неужели он забыл, насколько пагубным может оказаться бездумный приказ? – Боялся, что он... он будет тебя бить.

– Матерь Божья. – Данте изумленно разинул рот. – Ее бить? Я никогда бы...

Он вспомнил слова Ханны: «Отец Пипа был самым жестоким человеком из всех, кого я когда-либо знала». Неужели ребенок сел на лошадь, движимый ужасом? Неужели он боялся, что Данте будет бить мать, если он не подчинится?

Он не знал, не подозревал... но это не важно. Вина за случившееся лежит на нем.

– Ничего страшного, милый, – произнесла Ханна. – Постарайся успокоиться.

– Успокоиться? Да мальчишка задыхается! Вы что, не видите?..

Но Ханна не слушала его – она баюкала ребенка и гладила по голове.