– Я знаю, у тебя болит грудь, ангел мой. Держись за меня. Я спою твою любимую песню. Станет тебе от этого легче?

– Разумеется, нет, и вы прекрасно это знаете! Надо принять какие-то меры!

Она посмотрела на него, ее глаза были полны ненависти и страха.

– Я ничего не могу сделать! Господи, я никогда не видела, чтобы он так... чтобы ему было так плохо. И от вашего крика становится только хуже. Неужели вы еще недостаточно навредили?

– Мой грум поехал за врачом, но, возможно, он доберется сюда лишь через несколько часов. Надо что-то делать.

Он задумался, отчаянно пытаясь вспомнить что-то, что могло бы облегчить страдания ребенка. Может быть, какое-то лекарство, какие-то травы, которыми пользуются арендаторы.

Арендаторы... Он неожиданно вспомнил полутемное помещение в доме арендатора и лицо матери, обезумевшей от страха, когда ребенок задыхался от кашля.

– Бекка, принесите горячей воды и одеяло, – приказал Данте служанке, топтавшейся у двери.

– Да, сэр.

Девушка поспешно удалилась.

– Зачем? Что вы собираетесь делать? – требовательно спросила Ханна.

– Будь я проклят, если буду стоять здесь как идиот до самого приезда врача! Я знаю одно средство, оно может ему помочь.

Казалось, прошла целая вечность, прежде чем появился лакей с большой бадьей воды, а за ним – Бекка, прижимавшая к груди одеяло.

Данте выхватил Пипа из объятий Ханны, посадил на стул перед бадьей.

– Пип, я укрою тебя с головой одеялом...

– Нанна! – прохрипел мальчик, пытаясь дотянуться до ее руки. – Больно, я боюсь...

– Вы его задушите! – воскликнула Ханна.

– Он уже не может дышать! Одеяло будет удерживать пар внизу. Это поможет...

Данте натянул над ребенком одеяло.

– Вдыхай, малыш, – поторопил лакей.

– Это бессмысленно! – воскликнула Ханна. – А что, если он обожжется паром?

– Не обожжется! – заверил ее Данте. – Не приближайся слишком сильно, Пип. Просто наклонись. Доверься мне!

– Довериться вам? – произнесла Ханна. – С какой это стати? Вы берете Пипа без моего разрешения и сажаете на лошадь. Это вы во всем виноваты!

Остен и без нее это знал и терзался сознанием собственной вины.

– Давай, Пип, – настаивал Данте, – дыши.

А что, если усиленно работающие легкие ребенка потерпят поражение в этой борьбе? И все из-за того, что Данте вел себя как упрямый дурак. Есть ли более страшное наказание, чем наблюдать, как мальчик борется за каждый вдох?

Он взглянул на Ханну. Как он мог подумать, что она суровая, холодная? Сейчас ее глаза были нежными, словно анютины глазки, и светились любовью. И еще в них были страдание, страх за жизнь ребенка, которого она обожала.

Он вспомнил тот вечер, когда она умоляла его о приюте. Пип скрывался в это время в тени и кашлял...

Увидев, что Ханна спит за столом, Данте задумался: что могло заставить такую гордую женщину умолять незнакомца о помощи? Теперь он это знал. Данте заключил бы любую сделку с дьяволом, только бы малыш почувствовал облегчение.

«Пожалуйста, Господи, – молился про себя Данте. – Не дай ему...»

Умереть?

Данте боялся даже думать об этом. Он был уверен, что его усилия не пропали даром, что он изменился. Но он ошибся. Все осталось по-прежнему. Любой ценой он готов добиваться своего.

Он провел пальцами по волосам и подошел к столу, не отрывая глаз от ребенка, укрытого одеялом.

Данте три раза добавлял в бадью горячую воду, пока Ханна терла ребенку спину и пела ему ирландскую колыбельную.

В этой прекрасной мелодии, такой печальной и нежной, казалось, сосредоточилась любовь всех матерей.