О Господи, надо его остановить. Не нужно, чтобы он вверял ей душу. Она исчезнет из его жизни, когда взойдет солнце, и унесет с собой воспоминания об этой волшебной ночи.

– Я хотел тебя так сильно, что это сводило меня с ума. Мне было необходимо быть с тобой, внутри тебя, быть частью тебя. Но я боролся с этим желанием, Ханна, пытаясь убедить себя, что спасаю твою честь. Но я спасал себя.

– Ах, Остен!

– Я с самого начала знал, что не смогу устоять перед тобой. Твоя смелость, твой ум, твоя доброта требовали жертв от того мужчины, который отважится тебя полюбить. Потом ты пришла ко мне в спальню, моя смелая, гордая Ханна. И отдалась мне, хотя я не достоин даже твоего мизинца. Ты ворвалась в мой дом, бросила мне вызов, возненавидела меня, а потом произошло чудо, и ты отдала мне сердце.

– Нет, это ты его взял, – призналась она. – Против моей воли.

«И оно останется у тебя навсегда».

– Я никогда не забуду того, что сегодня произошло. Не забуду запаха твоих волос, твоего восхищенного взгляда. Ты озарила светом мою жизнь, как озаряет землю луна.

У этого мужчины душа поэта. Что с ним будет, когда она исчезнет?

– Ханна, я хочу быть твоим мужем и отцом Пипу. – Он поднес ее руки к губам, поцеловал и заглянул ей в глаза. – Я жизнь за тебя отдам, – поклялся Остен.

Именно так он и поступил бы. Она видела это по его глазам и чувствовала по тому, как он к ней прикасается. Остен, который столько сделал для своих арендаторов, будет сражаться до последнего вздоха за тех, кого любит.

– Ханна, доверься мне, я вправе об этом просить.

Она не отрываясь смотрела в его глаза. Мечтала навсегда остаться в его постели. У нее будет муж, который любит ее и будет любить детей, которых она ему родит. Ханна закрыла глаза, представив себе, как дарит Остену ребенка, а Пип в это время проскальзывает в дверь и с любопытством дотрагивается до щек малыша, нежных, словно лепестки роз.

– Это невозможно.

– Но почему, Ханна?..

Они замерли от неожиданного стука в дверь. Ханну охватило чувство тревоги, она прижала покрывало к груди.

– Какого черта...

Остен выскользнул из постели и бросил ей рубашку, которую она поймала трясущимися пальцами.

Она натянула ее, Остен торопливо влез в бриджи.

– Я не хочу, чтобы меня беспокоили, – сказал он тому, кто стоял по ту сторону двери.

– Простите, сэр, – извинился Симмонз. – Я никогда не разбудил бы вас, если бы не важное дело.

Ханна продела руки в рукава. Господи, если ее здесь увидят...

– Что бы это ни было, можно подождать до утра! – прогремел Остен, хватая рубашку и натягивая ее на себя.

– Да, сэр. Но к сожалению, дело не терпит отлагательства, сэр. Мистер Аттик заверил меня, что вы строго-настрого распорядились сообщить вам, как только будет получено письмо.

– Хватит болтать, Симмонз, – раздался из коридора нетерпеливый голос. – Я сам поговорю с кузеном.

– Нет, черт побери!

Побледнев, Остен рванулся к двери, но было уже поздно.

Ханна с ужасом прижала к себе покрывало, когда Уильям Аттик широко распахнул дверь.

Данте хотел вышвырнуть слугу из комнаты, но это ему не удалось.

– Сэр, я...

Проницательный взгляд Аттика скользнул мимо него, и Ханна пришла в ужас, когда он увидел ее среди покрывал. На лице Аттика появилось негодование.

– Мисс Грейстон?!

– Выйди, Аттик, немедленно! – отрезал Остен. – Поговорим у меня в кабинете.

Губы слуги сложились в легкую улыбку, ранившую сердце Ханны.

– Думаю, будет лучше, если мы все обсудим здесь, в присутствии Мисс Грейстон.