- Вот оно какое дело. Ну что ж, идите к ней. 

 

Он вышел со мной на крыльцо и позвал первого проходившего мальчишку. 

 

- Василек, проводи вот шефа до избы Скомороховой. Вещи-то помоги ей донести. Здесь книги тяжелые. Если Шура не примет ее, отведешь к тете Паше. 

 

- Ладно уж! - Парнишка взял у меня чемодан, книги и вразвалку пошел вдоль бревенчатых изб. 

 

- Вы из Москвы? Из самой Москвы? - поинтересовался Василек. 

 

Я объяснила, кто мы и зачем приехали. 

 

- А, шефы... знаю. 

 

Он сообщил мне, что учится в восьмом классе и мечтает стать агрономом, как Щибря. 

 

- Шурка-то Скоморохова не примет вас,- предупредил он.- Она вообще не любит командировочных. К ней и не ставят, а сегодня и вовсе: у нее тоска... 

 

Меня поразило, что и председатель колхоза, и мальчишка-школьник упоминали о Шуриной тоске как-то просто, по-деловому, как если бы сказали: "У нее грипп". Невозможно было представить, чтоб в Москве сказали о ком-либо: сегодня не вышел на работу, у него тоска. 

 

Я сказала об этом Васильку. 

 

- И у нас так не говорят,- подтвердил он,- так ведь это Шурка Скоморохова. Она безотказная, понимаете? И с температурой выйдет на работу, если надо. Куда никто не хочет идти (ну, тяжело или невыгодно), так за ней посылают. Чудачка она, но с ней не соскучишься! А вообще - безотказная! 

 

- Она тихая? 

 

Василек так и прыснул. Едва чемодан не выронил от смеха. 

 

- Чего нет, того нет. Достается от нее на собраниях всему начальству. Щибря - первый председатель колхоза, который ее уважает. Остальные-то, до него, ни во что ее не ставили. Прежнего-то председателя из-за Шурки и сняли. Приехало районное начальство на перевыборы. Все честь по чести. Хотели опять его же рекомендовать. 

 

А Шурка начала задавать свои вопросы - хоть стой, хоть падай. Секретарь райкома так рассердился: или, говорит, председателя за такие дела сажать, или Скоморохову за клевету. 

 

- Ну и что? 

 

- Председателя сняли. 

 

- А на Щибрю она ничего не говорила? 

 

- А что про него скажешь, если он не для семьи, а для народа живет. У нас ведь все на виду. 

 

Я посмотрела на Василька. Белобрысый, курносый, загорелый, брови совсем белые - выгорели, что ли? Одет в телогрейку, теплые штаны, валенки... 

 

Мы подошли к Шуриной избе. Бревенчатый, покосившийся домишко стоял на краю обрыва, у излучины замерзшей реки. Отсюда виднелись желтые отмели Оки и синеющие неоглядные лесные дали. 

 

Пока мы дошли, уже опустились сумерки, по всей деревне вспыхнул электрический свет и у Шуры засветились маленькие окна. 

 

Василек заглянул в незанавешенное окно, я последовала его примеру. У накрытого клеенкой стола сидела молодая женщина в сером пуховом платке на плечах. Опустив руки на колени и раскачиваясь, она пела. 

 

- Не подумайте, что она пьяница какая,- зашептал мне в ухо Василек.Некоторые болтают про такое - это неправда. Настроение у нее плохое, тоска. Пока не перепоет всех песен (любимые по нескольку раз), не встанет. 

 

- И часто так бывает? 

 

- В год два-три раза.