- Здесь есть родничок, который никогда не замерзает,- сказала Шура. 

 

- Почему? 

 

- Не знаю. Не замерзает даже в самые лютые зимы. Вот иди сюда, за мной. 

 

В густо заросшем осинником и кленом овраге Шура показала мне родничок. Он был так засыпан прошлогодними палыми листьями и снегом, что его не было видно. И только по тому, как шевелились сухие листья, будто под ними живой зверек, можно было догадаться, что здесь рождается ручеек. Маленький, забитый, он тоже впадал в Оку. 

 

Мы постояли, подивились чудесному родничку. Снег насыпался нам в валенки и за воротник. 

 

- Вот надо быть таким, как этот родничок,- сказала я,- не замерзать ни при каких обстоятельствах. Пошли репетировать. 

 

Мы выбрались из оврага, высыпали снег из валенок и медленно пошли обратно. 

 

- Я постоянно повторяю, что в десятилетке учила,- сказала Шура.- Боюсь забыть. Все кажется, что мне это еще пригодится. На прополке работаю или сено копню, а сама повторяю. Например, алгебра: одно уравнение с двумя неизвестными имеет бесчисленное множество решений. Или: если уравнение имеет дробные члены, знаменатели которых содержат неизвестное, то корни этого уравнения должны быть подвергнуты испытанию. Постоянно что-нибудь в голову лезет такое... Странно. Позавчера весь день занимала одна цитата... Просто из газетного очерка. Соловейчика. Прочесть? 

 

- Прочти. 

 

- Я ее записала. Вот она: "У человека две жизни: та, которой он действительно живет, и та, которой он мог бы жить. Нереализованная, непрожитая жизнь эта каким-то образом отражается на жизни действительной. 

 

И чтобы до конца понять человека, надо представить себе, как он мог бы жить, попади он в совершенно другие обстоятельства. Я думаю, что это относится к каждому..." 

 

Затем Шура читала мне стихи Багрицкого. Не дочитала, забыла, как дальше, и расстроилась. 

 

- Там есть такая хорошая строка, Владя... "Веселый странник, плакать не умевший..." Забыла... Надо же!.. А зачем мне это? Что толку? Лишь будоражит попусту душу. Начитаюсь стихов, а потом тоска нападает. 

 

Шура махнула рукой. 

 

- А на празднике жизни меня обошли,- добавила она и замолчала надолго. 

 

Я вдруг вспомнила, как подумала дома, что папе, пожалуй, будет лучше с простой женщиной, колхозницей, если они с мамой так и не смогут найти общего языка. Так не понимать родного отца. Не простоты, а сложности человеческой искал он, устав от примитивности чувств и мыслей, потому что в маме все было до ужаса прямолинейно и примитивно. 

 

Мы проговорили с Шурой весь этот последний мой вечер в Рождественском. 

 

Она рассказала о своей прабабке. История Авдотьи Финогеевой тоже заставила меня о многом задуматься. 

 

Авдотья Ивановна была замечательной русской женщиной, самородком. Будучи совсем неграмотной, она сама сочиняла и знала на память сотни песен и сказок. Послушать ее приходили из далеких деревень... 

 

Утром Шура взяла у Щибри лошадь и отвезла меня на станцию. 

 

- Жду фильма, тогда пойду по театрам,- сказала я, прощаясь. 

 

На самом деле я решила не ждать фильма, а немедленно начать поиски режиссера, способного понять и признать талант Александры Скомороховой. 

 

Когда поезд тронулся, Шура заплакала и побежала за вагоном.