«Я просто обыкновенный человек. Я не святой, но и не чудовище. Хватит уже казнить себя».

Если ему суждено вновь пережить осаду Кузнецких Врат, то он заставит ее работать на себя, а не против. Он решил рассматривать предстоящий бой как репетицию более серьезной борьбы. Он заставит себя относиться ко всему иначе.

«А может быть, это насмешка над погибшими? Заслуживает ли хоть кто-то, чтобы его сожгли заживо? Заслуживает ли хоть кто-то пули за попытку спасти своих ближних?»

Хоффман решил, что цель оправдывает средства и что такой взгляд на вещи он принял автоматически, когда более сорока лет назад решил стать солдатом. Задача солдата состоит в том, чтобы делать нехорошие вещи, но тем самым предотвращать нечто еще более худшее. На этот раз целью являлось спасение жалких остатков человечества, и Кузнецкие Врата должны были помочь ему достичь этой цели.

— Ага, призраки, Квентин. Проклятые призраки.

Прескотт проводил митинг в главном жилом квартале. Он ожидал от своих подчиненных, включая Треску, демонстрации солидарности. Хоффман был готов пойти на уступки, если его после этого оставят в покое. Согласно Акту об обороне, который никто не отменял, Прескотт оставался законным руководителем государства. И он продолжал свято верить в свое право и способность управлять. Хоффман видел это по решительно выставленному подбородку и расправленным плечам. Этот человек не поддавался растерянности, и у него были кое-какие идеи. Он не был беспомощным, никчемным бюрократом. Просто казалось, что сейчас он думает о другой проблеме, более серьезной и неотложной, чем нападение стеблей. Иногда Прескотт напоминал Хоффману босса, который собирается уволить всех сотрудников, но старается вести себя с ними безупречно вплоть до того момента, когда укажет им на дверь.

А еще он был проклятым лжецом. Он лгал каждый день, лгал и утаивал правду. Хоффман до сих пор подозревал, что Прескотт скрывает от него немало секретной информации. Он по крохам выдавал Хоффману сведения, в которых тот отчаянно нуждался во время последней атаки на Хасинто, и даже после того, как проклятый город был затоплен.

«Он же политик. Он политик, который еще недостаточно напуган, чтобы рассказать мне всю правду и попросить о помощи».

На перекрестке, где должны были собираться гражданские в случае эвакуации, скопилась довольно большая толпа. Прескотт с небрежным видом расхаживал среди людей, его солдаты-телохранители следовали позади; по его виду сразу было понятно, кто здесь главный. Толпа состояла в основном из жителей Старого Хасинто, но виднелось несколько бывших бродяг — какая ирония! — и гораснийцев. Треску опоздал к началу митинга.

— Я часто размышляю о том, от кого именно Председатель прячется за спинами своих охранников? — Майклсон стоял, глядя на Треску, но обращался к Хоффману. — От толпы из Хасинто, от всякого сброда или от нас?

«Хотелось бы мне найти какой-нибудь примитивный мотив в его действиях. Деньги. Власть. Известность. Что угодно. Но он обладает абсолютной властью, деньги сейчас не значат ничего, и нет других правителей, перед которыми можно демонстрировать свое величие. Но он на самом деле верит во все это. Он на самом деле считает, что избран судьбой для того, чтобы спасти человечество».

Подобное убеждение делает политика опасным. А такие люди, как Хоффман, не могут понять и разделить чужую уверенность в собственной исключительности.

— Нам уже приходилось сталкиваться с неизвестным, — обратился Прескотт к толпе. — Множество раз. С существами, которых мы даже представить себе не могли. Но мы выжили. Мы видели кошмарные вещи, мы прошли через страшную войну…

— Может, Эфира через нее и прошла, — раздался голос с гораснийским акцентом. — Но остальная планета просто сгорела благодаря вам, господин Председатель.