Хоффман выделил в своем расписании время на уговоры Хейман. Старуха свое дело знала, но была крепким орешком.

— Из-за этих людей у вас полный госпиталь инвалидов! — рявкнул он. — По-моему, это дает нам право задать им несколько вопросов.

— Если вы хотите, чтобы я поставила их на ноги после того, что вы с ними вытворили, то вы, черт побери, должны прислушиваться к моему мнению.

— А в следующий раз, когда у вас реанимация будет ломиться от моих солдат и куча народу останется без ног, как Матьесон, вы так же спокойно к этому отнесетесь? — Это был удар ниже пояса. Он знал, как она ненавидит ампутации. Но также знал, что этот прием сработает. — Дайте мне делать свое дело — и, возможно, вам не придется работать так много.

— Вы негодяй, Хоффман. Клянусь, негодяй.

Хейман было за семьдесят, но годы не превратили ее в приятную пожилую леди. Хоффману пришлось напрячь память, чтобы вспомнить ее имя; она была просто доктором Хейман, и если бы он не видел ее личное дело, то никогда бы не поверил, что ее зовут Изабель. Она определенно не походила на Изабель.

— Да, я негодяй, который хочет покончить со всем этим, — проворчал он. — Итак, они уже пришли в себя настолько, чтобы поговорить с Треску?

— Это зависит от того, как именно он собирается с ними разговаривать. — Хейман покопалась в кармане халата и вытащила окурок сигары. — У вас полно людей, которые в состоянии их допросить. Зачем вам Треску?

— Приказ Прескотта.

— Значит, он умыл руки. Однако в моей профессии существует определенная этика. Я не штопаю людей для того, чтобы кто-то потом отрывал им руки и ноги.

— Именно такова задача военной медицины, док.

— Вы прекрасно понимаете, что я имела в виду. Я требую от вас проследить за тем, чтобы этих людей не пытали. Вы же не палач, Хоффман, несмотря на ваш рев.

Хоффман сам не знал, жесток он или нет. Ему приходилось совершать поступки, о которых он потом жалел, ужасные вещи, некоторые — совершенно добровольно. Если сейчас он встанет в позу и откажется участвовать в допросе, то Треску все равно сделает то, что хочет, с благословения Прескотта.

«Я уже прошел через это тогда, с „Молотом Зари“. Те же аргументы. Те же оправдания. Если бы я этого не сделал, то сделал бы кто-нибудь другой. Лучше быть мужчиной и принять удар на себя».

Итак, двое бродяг получат хорошую трепку. Скорее всего, такую же, какую им устроили бы товарищи Андерсена. Хоффман решил, что он на все согласен, если в результате выйдет так, что люди вроде Андерсена перестанут гибнуть.

— Хорошо, подождем, пока они поправятся, — сказал он. — Ваша совесть будет чиста. Но конец будет один и тот же. Только постарайтесь в это время уделить внимание и пациентам без ног и прочего, черт побери!

Хейман сунула в рот незажженную сигару. Сигара не сочеталась с белым халатом. В любых, самых тяжелых обстоятельствах она умудрялась безупречно отбеливать этот халат. В некоторых местах он лоснился от старости, из потертых манжет торчали нитки, но он был белым, и Хоффман никак не мог понять, ради чего она это делает: то ли для того, чтобы внушить больным уверенность в своем профессионализме, то ли это свидетельство ее желания стереть что-то из своей памяти. Однако у него не было времени анализировать всякую чушь. У него самого на совести было достаточно темных пятен.

— Отлично, мы теперь ничуть не лучше Прескотта. Пытаемся усыпить свою совесть. Занимаемся самообманом. — Хейман похлопала по карманам в поисках спичек и направилась по коридору к выходу. Затем обернулась. — Ах да, и еще насчет вашей приятельницы.