Старик снова дернул носом, и очки его опять полезли наверх.

— Ну, при том условии, если он не слишком быстро бежит, ведь тут минимальная выдержка всего в одну двадцать пятую.

Мальчики опять переглянулись, не говоря ни слова; старик молча ждал.

— Так как же, берете или нет? — спросил он, потеряв терпение.

— Надо подумать, — сказал Морис. — Мы еще вернемся, ведь это рядом.

Старик что-то пробурчал и, когда мальчики, выходя, попрощались с ним, ничего не ответил.

— Он не очень-то доволен, — заметил Жюльен.

— Ну и плевать. А что ты думаешь об этом аппарате?

— На вид он ничего.

С минуту они шли молча. Жюльен уже мысленно видел удачную фотографию девушки. Немного погодя он прошептал:

— Надо обязательно собрать деньги. Четыреста девяносто франков — не ахти какая сумма. Я должен ее обязательно собрать.

— Сумма-то не ахти какая, — согласился Морис, — но не слишком ли дорого встанет тебе карточка девчонки, которая интересуется тобой не больше, чем прошлогодним снегом?

24

Целую неделю мастер все послеобеденное время посвящал работе над праздничной витриной. Он даже возвращался в цех по вечерам и оставался там иногда до одиннадцати часов. Морис и Жюльен помогали ему, готовили воронки, подогревали шоколад до нужной температуры, подавали крохотные детали пагоды, а он соединял их вместе, никогда не теряя терпения. Все спорилось в его руках, казалось, все ему дается легко и просто. Материал покорялся воле мастера.

Часто приходили хозяева. Они смотрели на работу Андре. Господин Петьо давал советы, которые тот пропускал мимо ушей; госпожа Петьо широко раскрывала глаза, вытягивала губы и бросала на учеников красноречивые взгляды. Слегка приседая, она щебетала:

— Да это просто чудо! Смотрите лучше, дети. Смотрите во все глаза: не часто доведется вам любоваться такими красивыми вещами.

Под конец хозяин обычно хвастался своими подвигами:

— Когда я жил в Ницце (или в Париже, или в Лондоне), я соорудил такую штуку из нуги (либо из постного сахара, либо из бисквита), если б вы только на нее посмотрели…

Рабочие молча слушали, мастер равнодушно ронял: «Да, да», а госпожа Петьо тихонько взвизгивала от восторга, словно хотела сказать: «Господи, и как это одному человеку удаются эдакие чудеса!»

Если при этом присутствовал Виктор, то, дождавшись ухода хозяев, он неизменно говорил:

— Скажите, господин Петьо, а какое чудо вы могли бы сотворить из моей задницы, если б поместили ее в форму для бриошей?

Два или три раза жена мастера коротала вечера в цеху. Ученики клали поперек ящика для сахарного песка доску, на которой обычно разделывали тесто для бисквита, она садилась на нее, некоторое время смотрела на пагоду, потом вытаскивала из большого бумажного мешка вязанье и принималась за работу. Спицы в ее руках негромко позвякивали, светлые кудряшки вздрагивали надо лбом, отбрасывая на него тень; иногда она поднимала глаза и, не прекращая работы, улыбалась. В помещении подолгу царило молчание, его нарушали только легкий стук спиц, потрескивание балки да шипение горящего уголька, который падал в воду на дне поддувала. Было жарко. Снаружи холодная ночь то и дело со стоном прижималась к окну.

И вот семнадцатого декабря работа над пагодой была закончена.

— Удачно получилось, — заметил хозяин. — Завтра суббота. Надо все установить еще нынче вечером.

Мастер и помощник с двух сторон взялись за доску, Жюльен шел впереди, открывая двери, и пагоду внесли в столовую.

Все домочадцы уже собрались тут и застыли в торжественном молчании.