– Товарищ командир, товарищ Бочкин, вы спите?

– А, чего, а? – заметался сонный Николай. – Тревога?

– Тш-ш-ш, нет, нет, все тихо, – замахал на него руками танкист и просительно протянул: – Вопрос у меня к вам, важный очень.

– Ну, не тяни! Чего? Болит чего? Живот, что ли, скрутило? – буркнул сонный Бочкин.

Но Гошка покрутил головой и снова зашептал в самое ухо:

– Вот вы говорили, у вас невеста есть, а это, она чем пахнет? – и не дожидаясь ответа, затарахтел: – Я ведь почему спрашиваю, у нас девчата молоком или навозом пахнут, если с дойки идут. Ну там, духами, когда пшикнутся. А она, вот пигалица эта, которая со значком снайпера, весной пахнет. Волосы у нее, будто запах луга вдохнул, сладкой дымки, такой сладкой, как сок березовый. Или меда из разнотравья. Как так она пахнет, почему? Я все нюхал, нюхал, пока танцевал. Не пойму, будто весной пахнет! Вы же должны знать, у вас ведь невеста! А, товарищ командир, почему такой запах? Аж надышаться не можешь, все дышишь – и еще хочется!

Но ответом ему был храп командира, который от усталости не слышал его взбудораженного шепота. Гошка снова повозился на подстилке из брезента и не удержался, пробубнил:

– Я вообще считаю, не место им на войне, женщинам. Хоть вот ругайте меня, хоть ремнем охаживайте. Девчата на войне – это же… полезные, не спорю. Да только не для того они. Они же… будто бабочки или цветы там, им нельзя в грязи, в крови. Холодно опять же, а у них юбки.

Бочкин вдруг, не открывая глаз, поднял в воздух кулак:

– Опять он про эти юбки. Молчи, или врежу сейчас. Дай поспать, философ.

Федорчук вздохнул, повернулся на другой бок, поискал глазами и не нашел в толпе сгрудившихся вповалку девчонок щуплой птичьей фигурки Алены. Он носом долго тыкался в рукав своей гимнастерки, где лежала светловолосая головка девушки во время танца. Наконец парень нашел крошечное пятнышко, от которого его окутал аромат бескрайнего майского луга, прохлада тугой речной воды, тягучий нежный вкус меда с дедовской пасеки. Отчего Гошка Федорчук мгновенно уснул, окунувшись в разноцветные теплые сны до самой макушки.

Глава 4

Соколова разбудил крик, словно сирена юнкерса снова завыла над ухом. Он подскочил и спросонья наткнулся на тонкие плечи под ватником. Девушка в его руках кричала и плакала:

– Там, там они, Тасю и остальных! Помогите!

– Что? Немцы в село вошли, сюда на территорию? – он тряхнул ее, в сумерках пытаясь рассмотреть лицо девушки.

Даже в сером свете, падавшем из крошечных окошек, было видно, что лицо девушки покрыто ссадинами и следами от ударов. От ужаса и потрясения она захлебывалась слезами, никак не могла внятно сказать, что случилось. Алексей бросился к выходу, но грохота боя или лязга техники слышно не было. Нет атаки немецких сил! Танкисты и часть девушек обступили плачущую Зойку.

– Что случилось? Ты чего такая грязная? У тебя все лицо в крови! – охали товарки.

– Где немцы? Ну скажи! – парни рвались в бой с обидчиками девушки.

Только она крутила головой и захлебывалась в истерике. Тогда лейтенант открутил крышку с трофейной фляжки и почти силком влил в разбитые губы глоток спирта. Зойка закашлялась, но все-таки смогла рассказать, что с ней случилось:

– Тася, наш командир роты, она предложила нам пойти ночью на охоту, это мы так называем боевую вылазку. Ее так задело, что вы ей не доверяете, отказались наш отряд вести к зоне боевых действий. И она приказала нам взять винтовки и отправиться после бури к скалам, где засели немцы.