Омаев в это время беспомощно выжимал рычаги, пытаясь вызволить рычащую «семерку» из глубокого сугроба. В темноте он и сам не понял, как колея направила правый трак прямо в снежный занос. Пулеметчик-радист, неопытный в управлении Т-34, слишком поздно затянул тормоз бокового фрикциона, и тяжелая машина въехала боком в наст. Новые попытки выбраться из снежного плена только сильнее затянули машину в глубину сугроба, где гусеницы беспомощно елозили по пустоте под снегом. Бочкин, очнувшись от болезненной дремоты, прислушался к вою двигателя и авторитетно заключил:

– Сейчас фрикционы сожжешь, и ходовке кранты.

– А что делать мне, что? Ну скажи, ты же умеешь водить, тебя Бабенко учил! На что жать, куда поворачивать?! – от отчаяния парень перешел на крик. Как же глупо вышло, он застрял в снегу, проехав по территории немцев совсем немного.

Хорошо, что Бочкин на его состояние не обращал внимания. Он с трудом выбрался из танка и пополз под днище, оттуда уже выдал свой вердикт:

– Копать надо, под правую гусеницу делать прочное укрепление. Окапывать снег и деревяшки туда, чтобы машина могла оттолкнуться.

– Ладно, – Руслан в ярости сорвал с кормы саперную лопату и принялся кидать снег из-под гусениц. Колька слабо попытался ему помочь, но руки почти не слушались, он лишь нелепо взмахивал ими, как машет крыльями подбитая птица.

Младший сержант отмахнулся:

– Поднимайся внутрь, я сам!

Бочкин покачал головой, но подчинился. Хоть голова его была словно в тумане, он понимал, что застряли они крепко. Из такого провала «семерку» можно вытащить лишь другим танком или трактором на буксире. Окапывать снег, а потом сооружать настил – занятие на долгие часы, одному человеку понадобится для этого не меньше суток. А уже утром эту территорию начнут простреливать с двух сторон, и им придется сидеть в танке, пока не стихнет огонь. Или фашистский патруль их обнаружит во время проверки территории. Сил спорить с Омаевым или уходить пешком в лес, бросив машину, у него не было. Лишь иногда Николай вставал, прижимался к панораме, осматривая пустую дорогу – нет ли немцев. Хорошо еще, что они вышли к практически пустой дороге, где не идут эшелонами отступающие силы вермахта.

В это время Руслан не думал о том, что будет через час или через сутки, он копал и копал как заведенный. Руки застыли так, что он перестал их чувствовать, по спине под ватником бежал ручьем пот и тут же леденел в районе поясницы. Паренек стал уже задыхаться и делать перерывы для отдыха, осматривая местность впереди. В тусклом свете луны сквозь тучи чернела крыша заброшенного цеха или станции. Похожий на вытянутый вагон, огороженный в три ряда противотанковыми ежами, высокой металлической сеткой, он казался заброшенным. Вдруг в верхнем окне мелькнул огонек, и парню показалось, что он услышал голос Гули:

– Руслан!

Его затрясло как в лихорадке, мысли совсем спутались. Ему кажется, кажется, не может звучать ее голос здесь, в пустом поле с заброшенным зданием. От него до черной крыши не меньше двух километров! Внезапно огонек под крышей мелькнул снова и снова. И парень бросился бежать по полю. Ветер мгновенно проник под влажную одежду, больно обжег кожу и принялся щипать со всей силы. Упорный Руслан не останавливался, он проваливался все сильнее и сильнее в сугробы, но все-таки полз, загребая руками.