|
Такая на него тоска напала, что хоть руки на себя наложить. Сосет его за сердце винный червяк. За стакан водки руку на отсеченье бы с радостью отдал. И у того и у другого работника Христа ради просил он гривенничек опохмелиться, но от Патапа Максимыча было строго—настрого заказано: ни под каким видом гроша ему не давать. С тоски да с горя Микешка, сам не зная зачем, забрел в нижнее жилье дома и там в сенях, перед красильным подклетом, завалился в уголок за короба с посудой. Там лежал он, в сотый раз передумывая, как бы раздобыться деньжонками, хоть двугривенным каким—нибудь, чтобы сбегать в Захлыстинский кабак и, отведя там душу, воротиться, пока не приехал еще домой Патап Максимыч. Обедать работники пошли. В ту пору никто в красильный подклет, кроме хозяина, не заглядывал, а его не было дома. Фленушка тотчас смекнула, что выпал случай провести Насте с полчасика вдвоем с Алексеем. Шепнула ему, чтоб он, как только работники по избам обедать усядутся, шел бы в красильный подклет. Алексей долго ждать себя не заставил. Только зашабашили работники, он сказал, что ему, по хозяйскому приказу, надо пересмотреть остальные короба с посудой и засветло отослать их на пристань, и отправился в подклет. Фленушка его караулила и дала знать Насте. Настя спустилась в подклет. — Настенька моя, красавица! — говорил Алексей, встречая ее крепкими объятиями и страстными поцелуями.— Давно ль мы, кажись, с тобой виделись, а по мне ровно годы с той поры прошли. Яблочко ты мое наливчатое, ягодка ты моя красная! — И я совсем стосковалась по тебе, Алеша,— прижимаясь к милому, молвила Настя.— Только и думы у меня, что про тебя, дружочек мой. — Как бы вовсе нам не расставаться, моя ясынька! — молвил Алексей, обнимая Настю. Длинным, длинным поцелуем поцеловала его Настя. Не до разговоров было... Глядя друг на друга, все забыли они. Вздохи сменялись поцелуями, поцелуи вздохами. Крепко сжимал Алексей в объятиях девушку. Настя как—то странно смеялась, а у самой слезы выступали на томных глазах. В сладкой сердечной истоме она едва себя помнила. Алексей шептал свои мольбы, склоняясь к ней... Когда трепетная, побледневшая Настя вышла в сени, ее встретила Фленушка. — Ну что? — спросила она. Настенька припала к плечу подруги и заплакала... — Ну, пойдем, пойдем,— молвила Фленушка.— Здесь еще навернется кто—нибудь... И увлекла ее в светелку. Алексей оставался несколько времени в подклете. Его лицо сияло, глаза горели. Не скоро мог он успокоиться от волнения. Оправившись, пошел в сени короба считать. Передвигая короб за коробом, увидал притаившегося за ними Микешку. — Что тут делаешь? — крикнул на него Алексей.— Разве тебе место тут? Микешка встал и, глупо улыбаясь, сказал Алексею: — С праздником проздравить честь имеем. — Какой тут праздник за коробами нашел? — строго сказал ему Алексей.— Убирайся на свое место. — Мое, брат, место завсегда при мне,— отвечал Микешка.— Аль не знаешь, какой я здесь человек? Хозяйский шурин, Аксинье Захаровне брат родной. Ты не смотри, что я в отрёпье хожу...— свысока заговорил Микешка и вдруг, понизив голос и кланяясь, сказал: — Дай, Алексей Трифоныч, двугривенничек! — Ступай, ступай, откуда пришел, не то Патапу Максимычу скажу,— говорил Алексей, выгоняя из сеней Микешку. |
