– Нет, мэм. Ни за что.

Мэгги почувствовала пустоту и озноб, ее пальцы стали совсем ледяными. Итак, она остается. Как постоянно твердил ей брат, все решено.

Бен уехал на следующее утро, и Мэгги не мигая смотрела, как он удаляется в их фургоне, видела высокую прямую фигуру человека, преисполненного уверенности, которую дают только молодость и маячащая впереди цель.

– Я вернусь, Мэгги. Ты даже не успеешь соскучиться, – шепотом пообещал он сестре и поспешно стиснул ее в объятиях, пока не появились Белдены, решившие проводить его. Мэгги на миг прижалась к брату, как тогда к отцу в камере, но и на сей раз не могла остановить время. Бен запрыгнул в повозку и с улыбкой помахал ей рукой, а она осталась стоять, сохраняя присутствие духа, как он и ожидал от нее. Однако в ее душе царило смятение, бушевала буря, грозившая поглотить ее.

– А теперь идем, Мэгги, – сказала тетя Виллона, когда фургон превратился в темную точку на горизонте, едва видневшуюся сквозь клубы пыли. – Сегодня день стирки, а значит – уйма работы. Кроме того, мне надо подобрать тебе какое-нибудь платье для школы. Ведь ты понимаешь, что не можешь появиться в приличном обществе в таком виде. Отныне то, как ты будешь выглядеть и вести себя, отразится на моей репутации. Ты должна с самого начала понять, что я ожидаю от тебя похвального поведения, как и от моих дочерей. Ясно? Мэгги покорно кивнула.

– Отвечай мне, когда я с тобой разговариваю, – резко сказала тетя Виллона. Нахмурившись, она смотрела на худенькую девочку, стоявшую перед ней. – Скажи: да, мэм.

– Да, мэм.

Тетя Виллона кивнула:

– Ну, тогда пошли.

Новизна впечатлений и постоянное замешательство, в котором Мэгги пребывала несколько дней, постепенно приобрели определенный порядок, который она усвоила и к которому привыкла. Утренняя молитва, завтрак из гренок и бекона, затем пять миль вместе с Энн до эштонской школы, состоявшей всего из одного класса. Сначала другие дети потешались, глядя на Мэгги, которая, как выяснилось, не умела ни читать, ни писать. Но она все усваивала с поразительной быстротой, и скоро насмешки прекратились. Она даже научилась носить платье, хотя поначалу рукава казались слишком узкими и сдавливали руки, а юбка постоянно закручивалась вокруг ног. Но она твердо решила сделать все, чтобы Бен и отец гордились ею. Если они хотят, чтобы она стала леди, значит, она станет! И чем скорее приблизится к образцу, тем скорее Бен согласится взять ее с собой. Она молча сносила издевки Энн и горестные вздохи тети Виллоны, никогда не жаловалась, стараясь забыть свои мальчишеские привычки, когда-то сослужившие ей хорошую службу в поселках золотоискателей. Те дни прошли, а с ними ушла в прошлое и покрытая ссадинами юная кочевница. Одиннадцатилетняя девочка, она сумела с удивительной взрослой проницательностью понять, что придется либо смириться и подладиться под новую жизнь, либо вступить в бесполезную борьбу с собственной судьбой. И она приспособилась к новой жизни: была спокойной, трудолюбивой, послушной, а самое главное, терпеливой. Она решила ждать того счастливого дня, когда богатый Бен приедет за ней, обрадуется, увидев, что она справилась без него. Каждый вечер перед тем, как лечь в постель, она смотрела из окна на Полярную звезду и думала о брате, о том, что и он, может быть, как раз сейчас смотрит на эту звезду. Каждое утро, пока лето сменялось осенью, а осень – пронзительно-холодной зимой необъятных американских прерий, она просыпалась, охваченная волнением: а вдруг именно сегодня Бен приедет за ней и ее ссылка кончится.

Прошло полгода.