— Ну, расскажите, расскажите же! — кричали они наперебой. — Как в Москве? Очень страшна бомбежка?

— Ой, я бы, наверное, умерла, если бы услышала взрыв бомбы! — кричала невысокая, быстрая Зина Петрова, соседка Вари — их койки стояли рядом. — Я ведь такая трусиха! Вчера недалеко взорвали скалу — я чуть не упала со страху. Давайте скорее рассказывайте, как вы к нам попали.

Варя рассказывала — все с самого начала: как она окончила институт и получила назначение на завод, как ехала туда и знакомилась с новой, пугавшей ее на первых порах работой, как над их заводом разразилась война и они получили приказ — вывезти все, ничего не оставляя врагу. Она рассказывала, а былое вновь вставало перед ней. Она видела все, что говорила, — первую страшную бомбежку, расстрел завода с воздуха, пожары в цехах и жилищах, раненых, убитых, искалеченных. Она вспоминала, как страшно и неожиданно все кончилось: немцы прорвались, и был отдан новый приказ — бежать. За те сутки она прошла не останавливаясь чуть не семьдесят километров. Варин голос, взволнованный, один звучал в комнате. Девушки, притихшие, неподвижные, не отрывали от нее взгляда, слушали ее не дыша. Так вот они и шли — мужчины, женщины, дети. Из фронтовой полосы выбралось только тридцать человек, остальные падали по дороге и уже не поднимались. Она, Варя, выйдя к своим, тоже упала и не могла подняться. Она не хотела есть, пить, ей хотелось только лежать, только спать, но уснуть никак не удавалось — все болело и мучило, особенно ноги и спина. Потом их увезли далеко от фронта, на Кавказ, на другой завод. Тут все дышало глубоким миром, и они немного оправились. Так прошла зима, а в июле и этот завод стали бомбить. Все повторилось сначала, но было уже совсем по-другому: впечатления катастрофы, чувства обреченности — нет, этого уже не было. Завод не только спешно демонтировался и упаковывался в ящики, но и сам огрызался, и прежних наглых прогулок в воздухе и безнаказанных расстрелов с воздуха уже не могло быть — вражеские самолеты летали высоко, фашисты торопились поскорее убраться назад. Страшный, мучительный, но как-то по-своему организованный быт — нападение фашистских самолетов, свист бомб, пожары, неистовая трескотня зениток, Ощупывающие небо прожекторы.

— Завод мы успели весь вывезти, — сказала Варя. — Его отправили куда-то в Туркмению или Киргизию, а я получила назначение сюда, в Ленинск.

— Ужас, ужас! — говорила Зина Петрова. — Чего только люди не переживают, такой страх! — И, обращаясь к подруге, она проговорила с завистью: — Вот что другие переносят, а мы с тобой живем в теплом углу, ничего не видим, не знаем, и это называется помощь фронту!

— Ничего не знаем, — согласилась подруга, девочка лет семнадцати. — Живем как у Христа за пазухой, а другие воюют как герои.

— Так и война закончится, — скорбно продолжала Зина. — И спросят тебя, что ты видела и что ты делала, и нечего будет вспомнить. Только и скажешь: ходила на работу, стояла в очереди в магазине..

— Еще в кино ходила, — печально добавила другая девушка. И, словно оправдываясь, сказала Варе: — Я заявление писала, чтоб взяли на фронт, — отказали…

Ирина Моросовская, красивая девушка лет двадцати пяти, вторая соседка Вари по комнате, проговорила, ложась на кровать:

— Рассказ ваш, Варя, ужасен, у меня мурашки по спине бегали, когда вы описывали эти ваши эвакуации, но у девушек наших он вызывает, кажется, только одно желание — им всем теперь захочется на фронт.