Впрочем, в других комнатах еще хуже: вечные крики, хохот, визг, особенно когда приходят их парни. Потом этот беспорядок. Признаюсь, я не очень люблю строго следить за чистотой, тратить на это время просто смешно. Но еще менее я люблю нарушать чистоту. И то и другое очень хлопотно. Все это страшно осложняет существование. Я давно мечтаю переселиться в двойной номер и чтоб моей соседкой была такая, как вы, спокойная, вежливая девушка моего возраста. Вам двадцать три? Я на год старше. Моросовская бросила в угол папиросу и потянулась.

— Спала восемь часов и еще хочу, — сказала она, зевая. — Здесь, на севере, у многих развивается что-то вроде сонной болезни. Говорят, это первый признак начинающейся цинги.

— Может, это оттого, что вас ничто не интересует? — предположила Варя.

— Почему ничто не интересует? — возразила Моросовская, подумав. — Меня очень многое интересует. Но только не так, как других. Я просто не люблю бесцельных действий и переживаний. Наши девчата при каждой вести с фронта готовы визжать, плакать, сходить с ума, вот как вчера, после вашего рассказа. А что изменится на фронте от всех этих переживаний? Ровным счетом ничего. Поверьте, если бы моя кровь могла принести нашим войскам победу, я бы пришла и сказала: «Берите ее, всю берите, каплю за каплей, не бойтесь сделать мне больно — так надо». Но раз моя кровь неспособна это совершить, зачем я буду ее понапрасну портить? Зина, например, готова спорить до утра и обсуждать каждую новость, переданную по радио, хотя она ничего в этих делах не понимает, а потом на работе она сонная, и все у нее валится из рук, она сама признается, что как-то уснула за столом. Это мне просто противно. Я лаборантка, и если бы мне сказали, что я наврала в анализах, я бы целую ночь промучилась, через месяц вспомнила бы об этом упреке. От меня требуется: хорошо работай! Я и стараюсь всеми силами работать лучше, а терзать себя пустяками не хочу. Девушки этого не понимают — и считают меня черствой. Но я от этого тоже не расстраиваюсь. Она посмотрела на часы и встала.

— Без четверти два. Пора на работу.

Варя лежала на кровати и думала о словах Ирины. Они казались умными и справедливыми, но было в них что-то неуловимо отталкивающее. Варя пыталась понять, что ей не по душе в Ирине, она слово за словом вспоминала все, что та говорила, вспомнила, как сердито смотрела на Моросовскую Зина. По всему было видно, что девушки живут недружно. Варя взглянула на часы — пора было идти в отдел кадров. Она стала одеваться, в это время дверь распахнулась и в комнату вошел Седюк.

— Здравствуйте, товарищ начальник лаборатории! — сказал он весело. — Очень рад, что застал вас. Идемте, вы мне нужны.

И, взяв ее под руку, заглядывая ей в глаза, он сказал ласково и виновато:

— Вы очень сердились, что я не пришел ни вчера вечером, ни сегодня утром? Знаете, я свинья, забыл, что обещал зайти. Все утро сегодня знал: что-то очень важное нужно сделать — и не мог вспомнить, что. Только в отделе кадров увидел вашу фамилию, сразу все вспомнил и поспешил к вам. Нет, серьезно, вы сердитесь на меня?

12

Эти слова обрадовали ее и взволновали. Она вдруг поняла, что действительно была огорчена и обижена. И он хорошо знал, что она огорчится и обидится, потому так горячо ругал себя. И сразу все стало другим. От его слов, взгляда, от его ласкового голоса исходило такое дружеское участие, что все в ней потеплело и она сказала, поднимая на него оживленные, засиявшие глаза:

— Нет, что вы! Я поняла, что вы заняты.

Он вел ее по улице, не объясняя, куда ведет, а она не спрашивала — это было не важно в сравнении с тем, что они шли рядом. Он рассказывал ей о вчерашней поездке на площадку медеплавильного завода и о сегодняшних спорах в проектном отделе.