Бедные мои кони едва передвигали ноги; они мутными глазами посматривали на меня, и ноги у них дрожали. Кудлашка лежала, закрыв глаза, но была жива, потому что всякий раз, как я сползал с седла, она взглядывала на меня. Воды! Воды! — только и думал я. Я видел сквозь туман, застилавший мне зрение, ручьи и слышал сквозь звон чудный плеск переливавшейся воды…

Вдруг мне стало казаться, что я еду не на лошади, а на лодке, и что кругом меня все вода, и что я не пью ее только потому, что мне нечем зачерпнуть. Я снял шапку, чтобы черпнуть воды, но тотчас же выронил… Я ничего более не видел, в глазах у меня позеленело; я почувствовал, что помешался на воде… Вдруг в темя меня точно стукнул кто-то тупым орудием, и в тот же миг я лишился чувств с последней мыслью: «верно это смерть»…

Над головой расстилалось небо, осыпанное звездами, на востоке снова протянулась светлая полоска. Рассветало. Я едва приподнялся и сел. Подле меня лежала вытянувшаяся Кудлашка, шага за два стоял Ворон, но Бегуна не было. Я осмотрелся кругом. Его нигде не было.

Это меня так взволновало, что я вскочил на ноги.

Мне представилась чудная, удивительная картина. Передо мною точно из земли вырос город и сменил песчаные бугры. Бледный свет луны скользил по окружностям куполов, рисовал на узорчатых стенах силуэты соседних построек и, скользя по боковым пилястрам фронтонов, протягивал по холмам длинные темно-синие тени. Кое-где сверкали белые украшения, и на золотистом фоне востока обрисовывались зубцы стен. Все было того же песчаного цвета, ни малейшего движения, ни звука, ни шелеста. Я понял, что передо мною был «город мертвых», или кладбище кочующих народов.

«Город мертвых».

Киргизы при жизни довольствуются незатейливыми переносными палатками, а над своими покойниками возводят постоянные прочные дома; и часто в степи попадаются эти кладбища, эти мертвые города.

Встав, я не мог сделать и шагу и положил голову на седло к Ворону, также покачнувшемуся от моей тяжести. Голова у меня была точно свинцовая, мне страшно хотелось спать; это было неизбежное последствие солнечного удара, полученного мною, после того, как я потерял шапку. Хотя мне опять делалось дурно, но жажды я более не чувствовал, — она точно притупилась.

Я положил голову на седло к Ворону.

Как сквозь сон донесся до меня меланхолический звон. Этот звон приближался с другой стороны памятников. Я выпрямился, потому что ясно услыхал слабое ржание Бегуна. Да, это ржал Бегун, и ему, точно рыдая, отвечал едва слышным ржанием Ворон. Кудлашка подняла голову. Я увидал людей. Они ехали верхом, один за другим, едва подвигаясь. На людях были надеты остроконечные широкие шапки, за плечами ружья, а у двоих длинные пики. За всадниками, раскачиваясь, шли два верблюда, с навешанными на шеях бубенчиками, производившими заунывный тихий звон. На первом высоком темном верблюде качался поперек коврового вьючного седла какой-то длинный предмет, тщательно завернутый в ковер и окрученый веревками; на втором навьючен был багаж; за верблюдом ехало еще три всадника, а за ними плелся, спотыкаясь, мой Бегун.

Я тотчас же понял, что караван этот привез покойника, который и качался на первом верблюде. Киргизы, встретив Бегуна, тотчас же поняли, что конь без всадника не может быть, и зорко оглядывали окрестность. Они тотчас же нашли меня и, узнав, что я уклонился от каравана, взялись проводить до Сыр-Дарьи. Только что заметил я большой мех с водой, как жажда моя возобновилась с страшной, мучительной силой. Я непременно разорвал бы пальцами тонкую козью шкуру турсука (воду возят в кожаных мешках, называемых турсуками), если бы сильные руки одного из киргизов не усадили бы меня на песок со словами:

— Не горячись, приятель! Еще успеешь.

Затем мне дали маленькую чашку воды, не более нашего стакана, и, несмотря ни на какие просьбы дать еще, отказали наотрез самым бесцеремонным образом.