Коротко говоря, у меня есть подозрение, что Маркс рано приговорил к смерти буржуазную революцию, что он принял за смерть промежуточную стадию, впадину между волнами этой революции. Процесс, растянувшийся на столетия, имеет свои подъемы и спуски. Великое восстание против всесилия церкви, с которого началась буржуазная революция более четырёх столетий назад, произвело сначала не полную секуляризацию, только альтернативную церковь. Восстание против феодального государства как раз во времена Маркса создало не полную демократию, а только новое классовое государство, своего рода индустриальный феодализм. И всё же это ни в коем случае не было концом буржуазной революции. Прежние побуждения ожили снова. Секуляризация идёт всё дальше, равно как и демократизация, и после церкви и государства революция охватывает как раз теперь новую область: нравы и семью. Это всё еще узнаваемо та же самая революция, та же самая буржуазная революция.

(1971)

Всё, что сто лет назад было левым, сегодня является правым. Что тогда было правым, сегодня левое.

Я давно уже отказался от того, чтобы определять политически левых и правых. Нельзя ведь не видеть того, что правые и левые в этом столетии поменялись своими политическими местами, во всяком случае в Европе. Всё, что сто лет назад было левым — республика, демократия, разделение властей, права человека, толерантность, свобода печати, свобода предпринимательства, свободная торговля — сегодня является правым. Что тогда было правым — неограниченная единоличная власть, дисциплина, цензура, государственная экономика, закрытые границы — сегодня это левое. Многие поэтому пробовали соответственно переклеить этикетки «правые» и «левые», однако им это не удалось. Коммунисты всё ещё левые, консерваторы правые — даже если нынешние консерваторы были либералами вчерашнего дня, а коммунисты поставили нового царя. И ведь это где–то соответствует истине.

Ты значишь то, чтО ты на самом деле.

Надень парик с мильонами кудрей,

Стань на ходули, но в душе своей

Ты будешь всё таким, каков ты в самом деле.

Левые остаются узнаваемыми левыми, правые — правыми, даже если они поменяются своими политическими местами — и в том числе если они между собой борются самым дичайшим образом, к чему, впрочем, левые склонны более, чем правые.

Долгое время я верил, что можно различить левых и правых если уже не политически, то всё же популярно–философским способом: левые одинаково оптимистичны, правые одинаково пессимистичны. Во скольких только разговорах я не поучал: «Предмет веры левых гласит: человек по своей природе хорош. Правый — это тот, кто вместо этого верит в первородный грех — или скажем так: в человеческое несовершенство. Левые от перемен ждут скорее улучшений, правые — скорее худшего. Левые — это прогресс, от правых слышится: придерживайтесь старого и верного!»

Звучит всё же убедительно, не правда ли? Однако в последнее время и это отличие кажется более не соответствующим действительности. Левые сегодня — это не только лишь красные, но столь же часто это «зелёные»: цивилизационный пессимизм, страх перед прогрессом, «назад к природе» — и это тоже сегодня левые, вовсе не правые. Люди, которые проводят демонстрации против атомных электростанций, против новых автобанов и новых аэропортов — то есть против технического прогресса — это совсем отчётливо преимущественно левые, а у левой интеллигенции сегодня в моде образ человека, который рисует всё в столь чёрных красках, по сравнению с которым самое мрачное учение о первородном грехе будет действовать как самый отъявленный оптимизм: человек — это не только скопище недостатков, но и ошибочная конструкция, человечество — это рак кожи земного шара, и лучшим выходом было бы уничтожение не только самих себя, но и всей жизни.