* * *

• наплыв: поиск видений •

Брайен приехал к леди Хит не один, а с каким‑то молодым человеком. У него были длинные черные волосы и проницательные глаза. Он был очень красивый. Почти по‑женски. Когда они приехали, леди Хит варила кофе и смотрела кино по ночному каналу – какой‑то фильм с Бела Лугоши, что отнюдь не способствовало тому, чтобы отвлечься от мрачных тревожных мыслей; но у нее просто не было сил выключить телевизор. Петра спала в гостевой спальне.

Обстановка в квартире была по‑своему спартанской – предельный минимализм, – но зато все, что там было, отличалось отменным качеством и вкусом: от итальянских мраморных полов до золотой статуэтки четырехликого Брахмы, восседавшего с невозмутимым видом в небольшой нише, устроенной над современной аудиовидеосистемой, и подлинного Тернера в скромной раме над белым кожаным диваном.

Брайен что‑то пробормотал, Хит не расслышала, что именно, и пошел в спальню к Петре. Но молодой человек остался в гостиной. Он пристально осмотрел комнату, уделив особенное внимание картине.

– Мне нравится Тернер, – сказал он наконец. – У него цвета как будто танцуют. Я сколько ни пробовал, у меня так не выходит.

– Вы художник? – спросила Хит.

– Да. Пи‑Джей Галлахер.

– Но вы не только художник... – На ум пришло тайское слово катой .Во дворце принца Пратны был один катой – мужчина, который настолько точно копировал женщину, что его и принимали за женщину. – В вас что‑то есть... что‑то двойственное.

Пи‑Джей улыбнулся.

– Американцы этого не замечают. А вы вот сразу заметили. Наверное, все дело в традициях и культуре. Я шаман, ну... что‑то вроде. Не самый хороший шаман, но я постепенно учусь. И когда я шаманю, я превращаюсь в священного мужа, который и жена тоже, – в священного трансвестита. И вы, наверное, это увидели. Когда сказали про двойственность. У нас, у шошонов, такой человек называется ма'айтопс.

Леди Хит сразу почувствовала, что он не привык говорить на такие темы с фарань, белыми людьми. Но он и сам был частично белым. Во всяком случае, ей так показалось. Еще одна двойственность, и все это – в одном человеке. Он как будто завис между двумя мирами: между белым и красным, между мужским и женским, между внутренней и внешней реальностью, – не в силах определиться, который из этих миров – для него. Леди Хит он понравился. Очень понравился.

– И еще вы художник, – сказала она. – Я поняла это сразу, как только вы заговорили про Тернера. По вашим словам.

– Это просто хобби, – ответил он, но было понятно, что это гораздо серьезнее, чем просто хобби. – Я пишу знаменитых индейских вождей и продаю на вернисажах и ярмарках. Всяких Сидящих Быков и Красных Облаков.

– И прекрасных индейских девушек?

– Миннегага. Покахонтас. Сакагавеа. Двести баксов за штуку.

– Но ведь они же не все шошоны, – сказала Хит. – Я их помню из курса антропологии на первом курсе.

– Спасибо, – сказал Пи‑Джей.

Брайен плотно прикрыл за собой дверь гостевой спальни, так что Хит и Пи‑Джей остались как будто одни. Она чувствовала какое‑то неловкое напряжение между ними. Он очень ей нравился, очень. Она еще не встречала таких мужчин – он был совсем не похож ни на утонченно‑изысканных дипломатов из круга общения ее отца, ни на тех нагловато‑претенциозных парней, которые крутили любовь со студентками из Миллс‑Колледж. И она видела, что она ему тоже нравится. Влечение было взаимным.

– Я знал вашего деда, – сказал Пи‑Джей.