– Вы, наверное, писательница. Писатели всегда все знают.

– Ну, если можно назвать писательством репортажи для «Мира развлечений».

– Не надо себя недооценивать, – сказала Хит и опять рассмеялась.

– А эти сеансы... нас каждого пригласят отдельно? – спросила Петра. – Или это будет групповой спектакль?

– Ой, я не знаю. Я здесь только по просьбе мамы. Она ходила к нашему семейному шаману, – она произнесла это очень серьезно, без тени улыбки, – а потом прислала мне факс из Бангкока, и вот я здесь. Пришлось даже сбежать с экзаменов. – Она пожала плечами. Очевидно, экзамены ее не особенно волновали.

– Иногда отдельно, иногда вместе, – сказал предполагаемый телепроповедник. – Все зависит от ее настроения. Как ей Бог на душу положит. Хотя в ее случае я бы сказал, что скорее не Бог, а черт. – Он допил свое «Шатонеф дю Пап», которое подали к оленине.

Симона, сидевшая во главе стола, ударила молоточком в крошечный гонг, призывая всех ко вниманию.

– Сейчас мы пройдем в гостиную, где вам будут предложены бренди, кофе, а тем, кто абсолютно не может прожить без дурных голливудских привычек, – красные, белые и голубые пилюльки. Что же, мои дорогие, мы все сидим за одним столом, мы поедаем роскошный ужин, а лед еще даже не то что не начал ломаться, а даже не треснул. Я знаю, многие из вас приехали сюда втайне и не хотят раскрывать свое имя.

В этот момент каждому гостю подали белую карточку на серебряном блюдце. Каждый перевернул свою карточку. На них были написаны имена, как на бэджах на каком‑нибудь съезде коммивояжеров. Петре досталась карточка с надписью: «Привет, я ТИНКЕРБЕЛЛ»[8].

– Да, друзья, чтобы сохранить ваше инкогнито. – Симона Арлета поднялась из‑за стола, и ей помогли облачиться в широкий плащ, расшитый звездами, солнцами, лунами и знаками Зодиака – вроде того, который, наверное, был у волшебника Мерлина.

На бэдже Премкхитры было написано: «ПРИНЦЕССА». На бэдже телепроповедника: «МАММОН»[9]. Петра оглядела собравшихся – они поспешно пристегивали бэджи к нагрудным карманам и лацканам пиджаков. У нее было стойкое подозрение, что имена даны каждому неспроста, что они содержат в себе скрытый смысл, зашифрованное сообщение – вот только знать бы еще, как его расшифровать.

Снова прозвучал гонг. Гости настороженно поднялись и прошли в соседнюю комнату.

* * *

• музыка ночи •

Весь вечер леди Хит просидела как на иголках и к концу ужина разнервничалась окончательно. Конечно, она послушалась семейного фуйа и приехала к этой женщине, весьма нетрадиционному духовному доктору; ее хорошо воспитали, и ей даже в голову не приходило перечить старшим. Десять лет в американских школах не превратили ее в дикую варварку, вопреки опасениям матери, которая волновалась, что на Западе дочка забудет о своих корнях.

Они расположились в гостиной – ждать, когда их пригласят, каждого по отдельности, на беседу с Симоной Арлета. Нервозность не проходила. Леди Хит удалось пообщаться только с одним человеком – Петрой Шилох, журналисткой, которая не стала скрывать свое имя за глупой шарадой из бэджиков с псевдонимами. Судя по всему, она сейчас работала над статьей, как‑то связанной с Тимми Валентайном. Хит вспомнила, как – в середине восьмидесятых, когда она училась в школе‑интернате в Новой Англии – она сходила с ума по Тимми и даже хранила в подушке значок с его портретом. Она написала деду длинное письмо про Тимми Валентайна. А потом дедушка тронулся головой.

Гостиная – смех да и только! – была обставлена в помпезно‑кичливом викторианском стиле: пухлые диванчики «для двоих», кофейные столики с гнутыми ножками, на стенах – гравюры с изображением охотничьих сцен.